Книга Шпора на сердце, страница 130 – Лисавета Челищева

Лежу в заснеженной траве, смотрю в серое месиво над головой. Холода не чувствовала. Ничего не чувствовала. Где-то совсем далеко, с окраины, донёсся звон колокола храма. Медленный такой, тяжёлый. Гробовой. Раз. Два.

Внутри было глухо. Ни мыслей, ни боли — её просто отключило, когда наступил предел. Но там, на самом дне этой черноты, под рёбрами, вдруг что-то слабо блеснуло. Дёрнулось.

Не надежда, нет, какая к чёрту надежда после такого. Просто жуткая мысль: а лёгкие-то дышат. Воздух заходит и выходит. Сердце толкает кровь. Я просила дать мне шанс. Молила и клялась, что буду его ценить. И мне его дали. Я жива. Меня услышали.

Урок 45.

Урок 45.

ОЛЕГ

Пять месяцев. Сто пятьдесят дней. Или сколько там. Я уже не считал, плевать.

Басы бьют в грудину. В этом лофте душно, воняет пивом и дудками. Выпускной, надо же. Все эти идиоты вокруг прыгают, визжат, празднуют свободу. Какую свободу? От чего? Они думают, что если получили кусок картона, то жизнь теперь пойдёт как надо. Стадо.

Я сидел на убогом кожаном диване в углу, раскинув ноги. Наверное, со стороны казалось, что я просто высокомерный ублюдок, который уже оттусовал своё. В принципе, так оно и есть.

Мне всегда было насрать на них. Но сегодня внутри было как-то особенно мерзко. Чувство, когда вокруг орёт толпа, а у тебя в голове тишина. Ты как будто под водой. Звуки долетают смазанными, далёкими.

— Олежек, ну ты чего один скучаешь? — Римма навалилась сбоку, обдав меня запахом алкоголя. Положила свою ладонь мне на бедро, скользнула выше. — Пошли танцевать. Все же смотрят. Чего ты как неродной?

Я посмотрел на её руку. Потом на её лицо. Тонна штукатурки, губы блестят. И этот взгляд — сучка уверена, что ей никто не откажет. Тем более сегодня. Она ведь так долго крутилась рядом.

— Руку убери, — цежу я. Спокойно, даже не повышая голоса.

Она не поняла. Наверное, решила, что я заигрываю. Рассмеялась, полезла ближе, попыталась коснуться моей шеи.

— Да ладно тебе, брось...

Я резко перехватил её за запястье и сжал. Настолько сильно, что она пискнула. Музыка вокруг на секунду показалась тише, или мне просто так захотелось. Пару человек обернулись.

— Я сказал: убрала руки и пошла нахер отсюда, — выплюнул я ей прямо в лицо. Оттолкнул её руку так, что она покачнулась на своих каблуках. — Ещё раз подойдёшь — пожалеешь.

Римма вспыхнула, рот перекосило от обиды. Кто-то из её подпевал зашептался.

Я поднялся, швырнул пустой стакан на столик и пошёл к выходу. Куртку перекинул через плечо. Тошнит. От этого места, от этих лиц, от самого себя.

На улице хреначил дождь. Тяжёлый, весенний, смывающий всю эту фальшивую праздничную грязь. Я добежал до машины, прыгнул на водительское сиденье и с грохотом закрыл дверь. Вода тут же забарабанила по крыше. Хорошо. Хоть какой-то монотонный звук вместо этой долбёжки.

Я уставился на приборную панель. Пять месяцев. Она ведь даже не заблокировала меня, просто… исчезла. Словно её и не было. Словно той ночи у дома того урода не существовало.

Я вспомнил её взгляд, этот холодный, мёртвый голос. Изменила. С этим системным, правильным ушлёпком. Почему с ним? Что в нём есть такого, чего не было во мне? Я ведь готов был простить. Всё готов был стереть, только бы она не молчала. А она просто повернулась спиной.