Книга Измена. И с чистого листа, страница 48 – Андрей Левинский

Готовый ужин оказался обычной запеканкой из кафе у его дома, без попытки угадать любимое блюдо или продемонстрировать пользу. Илья предложил выбор. Я поймала себя на желании похвалить его за минимальную взрослость и удержалась: разница с Василием важна, но она не должна превращать нормальное поведение в подвиг.

Мы поели на кухне. Потом договорились о фразе, которую любой из нас сможет сказать: «Тебе нужен совет, действие или просто компания?»

— А если я отвечу «не знаю»?

— Тогда компания на безопасном расстоянии.

Ключ повернулся раньше обычного. Катя и Костя вошли вместе: у Кати отменили занятие, у Кости закончилась тренировка.

Катя не улыбнулась и не стала изображать одобрение. Спросила, знает ли отец. Я ответила, что Василий знает о существовании отношений, но разрешение ему не требуется. Костя уточнил, будет ли Илья проверять домашние задания. Тот впервые включился: «Только если сам попросишь и если я пойму задачу». Сын заявил, что тогда просьбы не будет.

Мы проговорили ещё два правила: дети могут не любить Илью и не обязаны рассказывать ему личное; грубость при этом не становится допустимой. Катя спросила, относятся ли правила к взрослым. Я сказала, что да. Илья подтвердил. Разговор получился неромантичным и поэтому надёжным.

Катя увидела Илью за столом.

— Вы встречаетесь?

Костя молча ждал, глядя на меня.

Раньше я бы предложила всем чай и отложила ответ.

— Да, — сказала я. — Мы встречаемся. Это не меняет ваших отношений с отцом и не делает Илью вашим новым папой.

Илья не вмешался. Костя спросил, останется ли он ночевать.

— Сегодня нет, — ответила я.

— Тогда нормально, — решил сын.

Катя открыла холодильник.

— Ужин хоть вкусный?

— Проверяй.

Так наше примирение закончилось четырьмя тарелками и прямым ответом. До поцелуя дело не дошло.

Костя разозлился из-за просьбы выключить игру.

— Папа прав! Он изменил, потому что ты была толстая и страшная, а теперь строишь из себя главную!

Илья был в гостиной и сразу поднялся, но я попросила его не вмешиваться. Косте было важно услышать ответ матери, а не защитную речь нового мужчины. Илья ушёл на кухню. Сын проследил за ним и, кажется, впервые заметил, что взрослый может отступить по просьбе, не хлопая дверью.

Я спросила, что Костя думает сам. Он запутался: папа говорил, что любовь закончилась из-за моей холодности; бабушка — из-за внешности; в школе над ним смеялись за прыщи. Если внешность объясняет жестокость, тогда и обидчики будто получали оправдание. Сын замолчал, увидев связь.

В комнате стало тихо. Я поставила чашку, чтобы не уронить.

— Ты понимаешь, что сейчас оправдал предательство внешностью другого человека?

— Я просто сказал, что бабушка говорит.

Катя вышла из комнаты.

— Бабушка ещё говорила, что я одеваюсь как девочка с трассы. После каждого её визита я переодевалась и перекрашивала концы заново назло. Мне было больно, хотя я делала вид, что плевать.

В прихожей скрипнула дверь. Мария Павловна пришла вернуть контейнер и услышала всё.

— Вы неправильно поняли. Я хотела уберечь вас от чужих насмешек.

— Ты сама насмехалась, — сказала Катя.

Костя повторил: «Мужчины глазами любят» и «сама довела». Почти дословно.

Мария Павловна попыталась поправить край скатерти и заметила, что в новой квартире я больше не позволяла ей проверять порядок. Рука остановилась. Катя перечислила ещё две фразы: про приличных мальчиков и отсутствие вкуса. Ни одной мать не помнила дословно, потому что для неё они были мелочами. Для внучки стали расписанием каждого визита.