Книга Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки, страница 52 – Ксения Чернова

Я ответил не сразу.

Не от сомнения. От потрясения. Вера почувствовала задержку и уже начала отстраняться — резко, с той гордой готовностью ударить первой по собственному желанию, пока оно не стало уязвимостью. Я успел удержать её за талию. Не притянуть силой, не захватить, а остановить уход — предложить остаться. Она замерла. Наши лица были в нескольких сантиметрах. Дыхание смешалось.

— Я не отказался, — сказал я тихо.

— Вы зависли.

— Я умер недавно. Мне можно иногда зависать.

Она фыркнула, но в глазах вспыхнуло облегчение, почти злое.

— Не используйте смерть как оправдание плохой реакции.

— Исправлюсь.

— Исправляйтесь.

На этот раз я поцеловал её сам.

И понял, как много в человеке может накопиться голода по живому теплу, если годами кормить его только обязанностями. Но рядом с Верой этот голод нельзя было выпустить грубо. Она не была утешением, не была наградой, не была способом забыть страх. Она была огнём, с которым нужно обращаться честно. Поэтому я держал её так, чтобы она в любой момент могла отступить, а она прижималась сама — всё сильнее, всё увереннее, как будто проверяла не только меня, но и собственное право хотеть. Её руки скользнули выше, к моей шее, потом снова сжали плечи. Мои ладони легли ей на спину, почувствовали через плотную ткань напряжение мышц, жар после работы, живую дрожь, которую она наверняка потом назвала бы остаточной вибрацией нагрузки.

Внизу вспыхнул новый каскад огней. Красный свет прошёл по белым фасадам, поднялся к крыше, на секунду залил нас обоих горячим отблеском. Вера оторвалась от моих губ, чтобы вдохнуть, и я увидел её совсем близко: расширенные зрачки, влажные губы, тёмную прядь у виска, пятно пыли на щеке. Я поднял руку и большим пальцем осторожно стёр его.

Она поймала мою руку.

— Не делайте меня мягкой.

— Я не делаю.

— Делаете.

— Нет. Просто вижу, что вы не из железа.

— Это спорное утверждение.

— Очень качественный сплав.

Она неожиданно рассмеялась. Тихо, коротко, почти с досадой, будто смех тоже был неисправностью, которую она не успела предотвратить. Потом снова стала серьёзной.

— Я не знаю, что вы такое, Воронцов.

Холодок прошёл по спине, несмотря на её близость.

— Человек.

— Это общий класс.

— Пока лучший ответ, который у меня есть.

— У вас слишком много странного. Слова, реакции, эти провалы. Иногда вы смотрите на Союз так, будто вас сюда не направили после аварии, а вынули из помойки другого века.

Я молчал.

Она не отступила.

— Я не Лидия. Я не буду копаться в вашей голове. Мне хватает рук. Сегодня они работали честно.

— И этого достаточно?

— На сегодня — да.

Она сама сказала “на сегодня”, и это было правильно. В “Артеке-2” никто не пытался выдать один вечер за вечность. Но от этой честной временности момент не становился слабее. Наоборот, в нём появлялась плотность: сейчас значит сейчас, выбор значит выбор, доверие значит доверие.

Вера взяла меня за руку и повела к технической надстройке на крыше, где от ветра защищала низкая стена. Там было тише. Теплее. Свет фестиваля проходил над нами мягкими волнами, небо темнело, море отвечало огнями. Она остановилась, повернулась, прижалась спиной к стене и притянула меня к себе за край комбинезона.

— Границы, — сказала она хриплее, чем раньше. — Я говорю — вы слушаете. Вы говорите — я слушаю. Если кто-то останавливается, второй не спорит.