Книга Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки, страница 51 – Ксения Чернова

— Я знаю.

— Не уверена. Вы часто реагируете так, будто ждёте, что за любое тепло придёт счёт.

— Привычка.

— Плохая.

— Согласен.

— Близость — это не “молодец, держи приз”. Не премия. Не компенсация. Не способ сказать мужчине, что он победил в соревновании. По крайней мере, так должно быть. У нас её стараются понимать иначе.

— Как?

Вера посмотрела на свои руки. Испачканные, сильные, чуть дрожащие после работы.

— Как способ сказать: я тебе верю. Не вообще. Не навсегда. Не в красивой речи. А вот сейчас. В этом месте. После этой работы. С этим риском за плечами. Я не обязана. Ты не требуешь. Значит, если я приближаюсь — это мой выбор.

Она говорила неровнее, чем обычно. Слова давались ей труднее, чем команды в машинном зале. Там она могла разобрать контактную группу в жаре и гуле. Здесь приходилось разбирать себя.

— Вера…

— Молчите.

Я замолчал.

Она повернулась ко мне полностью. Свет фестиваля лежал на её лице золотыми и красными полосами. Внизу пели, море шумело, машинное сердце “Артека-2” гудело под нами ровно и глубоко. Вера подняла руку, но на полпути остановилась, будто сама удивилась этому движению. Потом всё-таки коснулась пальцами края моего комбинезона у груди — там, где под тканью был знак “Лучший работник Союза”.

— Я не верю знакам, — сказала она. — Не верю легендам. Не верю красивым биографиям. Не верю людям, которые сразу знают правильные слова. Но сегодня в проходе вы держали рукав правильно. Не бросили. Не полезли командовать. Не сделали вид, что поняли больше, чем поняли. И когда увидели перекос, сказали. По делу.

— Это звучит как самый странный путь к симпатии.

— У каждого свои неисправности.

Её пальцы не отрывались от моей груди. Через ткань комбинезона прикосновение было едва ощутимым, но от него внутри становилось жарче, чем в проходе у группы Б-7. Я не двигался. Не потому, что боялся. Потому что она сказала: если я приближаюсь — это мой выбор. И сейчас этот выбор происходил так осторожно, так трудно и так явно, что любое моё резкое движение было бы грубостью.

Вера подняла глаза.

— Вы можете сказать “нет”.

— Не хочу.

— Это не ответ.

— Тогда: да.

— На что?

— На то, что вы сейчас решите.

Она коротко усмехнулась.

— Опасная формулировка для мужчины без допуска к моей голове.

— Я учусь доверять инженеру.

— Инженеры иногда ошибаются.

— Но хорошие инженеры проверяют контур.

Вера смотрела на меня ещё секунду. Потом выдохнула, словно сдалась самой себе, и шагнула ближе.

Поцелуй не был мягким.

В этом вся Вера.

Она не коснулась губами осторожно, не спросила взглядом ещё десять раз, не превратила момент в хрупкую романтическую сцену. Она поцеловала так, как работала: точно, горячо, с резким началом и полной ответственностью за сделанное. Её ладонь легла мне на грудь, другая — на плечо, пальцы сжали ткань комбинезона. Я почувствовал вкус соли, жар машинного зала, лёгкую горечь усталости и что-то такое живое, что прежний мир во мне на секунду просто исчез. Не было парковки. Не было телефона. Не было начальника, ждущего файл. Не было банка, грязного снега, унижения, смерти. Была крыша над сияющим морем, женщина, которая доверила мне рукав старого узла, и её рот, требовательный не потому, что я ей должен, а потому, что она сама выбрала приблизиться.