Книга Ненавижу тебя, мажор, страница 17 – Ева Енисеева

Автобус прибыл точно по расписанию.

Из него высыпала шумная, разноцветная толпа — ребята с рюкзаками, экомешочками с эмблемой “Вересково” и сияющими глазами.

Я натянула свою самую приветливую, официальную улыбку, готовясь к роли гостеприимного гида.

— Добро пожаловать в Вересково! Сейчас покажу дорогу к кампусу, где вы…

— Маша?

Голос был тёплым, знакомым до боли. Я подняла взгляд, и время на секунду схлопнулось. Передо мной стоял старый друг — Никита.

Не из мира вишнёвого табака и подпольных боёв. Он был из мира конспектов, запаха хвои и бессонных ночей над проектными работами. Из мира, где мы ездили вместе в экспедиции, варили уху и учились вязать морские узлы. А ещё — где мы пели под гитару у костра. Никита потрясающе пел!

Его улыбка была такой же открытой, как пять лет назад, а в глазах — неподдельная радость.

— Никита! — его имя сорвалось с моих губ само собой, как что-то давно забытое и родное.

— Неужели это ты? — Он распахнул объятья — широкие, простые, без намёка на скрытый умысел.

И прежде чем я успела опомниться, он меня крепко обнял.

В этот момент я услышала холодное, растянутое:

— Как мать твою трогательно.

И я встретилась взглядом с Вершининым.

— Руки убрал от моей девушки, — спокойно сказал Верх, и от его спокойствия у меня по спине побежали мурашки.

Никита замер, его объятия ослабли, но не исчезли совсем.

Он медленно обернулся, столкнувшись с ледяным взглядом Вершинина. Затем его вопросительно посмотрел на меня.

— Маша? Это твой…?

— Эмм… — Как же сложно объяснить ситуацию так сразу. — Э-это… — я запиналась, чувствуя, как горит лицо.

— Пять, четыре… — вдруг начал считать Верх.

Если бы поставить этих двоих рядом, они казались бы воплощением двух разных миров.

Никита — солнечный, открытый, с лёгкой улыбкой и искренним взглядом. Рыжеватые волосы растрёпаны, на переносице веснушки, на руке — браслет из переработанных материалов. Он как теплое июньское утро.

А Стас…

Тёмная рубашка, закатанные рукава, часы, которые стоили дороже моего ноутбука, холод в глазах, уверенность в каждом шаге. Он не улыбался — лишь усмехался надо всеми.

Если Никита — солнечное лето, то Стас — гроза, набухающая над горизонтом.

Никита вопросительно поднял бровь.

— Три, два…

Взгляд Верха, тяжёлый и оценивающий, медленно прополз по Никите от кед до расстёгнутой рубашки, надетой на футболку с логотипом нашей эко-программы и задержался на его руке, всё ещё лежавшей у меня на пояснице.

— Один.

Никита резко поднял руки, не желая узнавать, что случится после ноля, его улыбка потухла, сменившись настороженностью. Он не был трусом, в его позе читалась готовность постоять за себя, но он явно не понимал, с кем имеет дело, а потому медлил.

— Извини, мы знакомы? — спросил он, и в его голосе звучало не вызов, а искреннее недоумение.

Стас проигнорировал его, словно тот был пустым местом.

— Солнце, — его губы растянулись в узкую, безрадостную улыбку, когда он повернулся ко мне. — Ты, кажется, забыла о наших планах.

— Но я встречаю делегацию, — уклончиво ответила я.

— Уже нет, — парировал он, бросив взгляд на одного из сопровождающих преподавателей, который нервно переминался с ноги на ногу. — Иван Петрович, вы уж как-нибудь без моей ассистентки справитесь, да? У неё срочное совещание.