Книга Погрешность, страница 85 – Э. Шрайбер

— Сына я не отдам.

Тишина.

— Не потому, что он мой, — сказал отец. — То есть и потому тоже, я не буду врать. Но не только. Если сегодня решат, что можно вязать человека на камни за то, что ему не открылись врата, — то завтра этого человека найдут в любом доме. У нас в каждом втором дворе есть кто-нибудь, у кого что-нибудь не заладилось. И через десять лет в этом доме будут решать, кого отдать морем, каждый раз, когда сдохнет рыба.

Он помолчал.

— Я не отдам сына, — сказал он. — Если Совет решит иначе, я пойду вместо него. Я старше, я тяжелее, и если морю нужен кто-то из нашего дома, пусть берёт того, кто в этом доме отвечает.

Мать не издала ни звука.

Я потом об этом думал очень долго.

Она стояла рядом, не шевельнувшись, и по лицу у неё нельзя было прочесть ничего. А я стоял и понимал, что она знала.

Знала заранее, что он это скажет. И, скорее всего, они говорили об этом ночью, и она его не отговорила.

Хельга взяла меня за локоть здоровой рукой.

Сжала так, что завтра на локте останутся следы от пальцев.

Астрид дала им поговорить ещё с полчаса, а потом встала.

— Плата кровью, — сказала она. — Я в этом доме тридцать четыре года. Скажу, что знаю.

Она оперлась на палку обеими руками.

— Мой дед помнил, как её брали. Он рассказывал один раз, при мне, когда мне было девять. Больше не рассказывал никогда, и я его больше не просила.

Она обвела дом взглядом.

— Взяли тогда мальчика. Не такого, как этот, — совсем маленького, лет семи. У него, говорят, глаза были разного цвета, и в тот год пропало три лодки. Его оставили на лудах.

Пауза.

— Утром его не нашли. Ни живого, ни мёртвого. И лодки в тот год больше не пропадали, потому что зима встала рано и никто не выходил.

Она опустила голову.

— Вот и весь обычай, — сказала Астрид. — Дальше решайте сами, а я скажу, как считаю. Я считаю, что мы за один месяц потеряли десять человек, и что нам сегодня очень хочется сделать хоть что-нибудь. Понимаю. Сама хочу.

Она подняла палку и стукнула ею об пол.

— Только «сделать хоть что-нибудь» и «сделать дело» — это разные вещи, — сказала она. — Мальчик принёс дело. Насыпь и четверо с гарпунами — это дело, его можно начать завтра утром. А камни на лудах — это чтобы нам легче спалось.

Она села.

— Кто за плату кровью?

Подняли руки шестеро.

Я считал. Шестеро из шестидесяти с чем-то.

Гуннар руку не поднял.

Я смотрел на него и ничего не понимал, и он, кажется, это увидел, потому что потом, уже когда расходились, подошёл ко мне сам.

— Я просил рассмотреть, — сказал он. — Рассмотрели. Дальше не моё дело.

— Вы могли поднять.

— Мог. — Гуннар потёр шею. — Я, пока сидел, слушал про твою насыпь.

— И?

— И у меня теперь есть куда пойти завтра утром, — сказал он. — Я тебе, парень, ничего не должен и прощения просить не буду, я всё сделал по правилам. Но с лопатой приду.

Он ушёл.

Шестеро из шестидесяти.

Я шёл домой и пересчитывал это число всю дорогу, потому что не считать не умею, и всякий раз выходило по-разному.

Один раз выходило, что это мало. Девять из десяти сказали «нет» — по любому счёту это победа, и с таким перевесом обычай не возьмут ни завтра, ни через месяц.

Другой раз выходило, что шестеро взрослых людей, которых я знаю по именам, сегодня подняли руку за то, чтобы отвести меня на луды и уйти.