Книга Погрешность, страница 53 – Э. Шрайбер

Кассий не говорил, что делать.

Он сказал: «Начнём с длины», — и дальше мы просто работали. То и дело кто-нибудь из нас говорил число, а второй его записывал или проверял.

— Семь шагов и три четверти от кончика передней до конца хвоста.

— Согласен. Померь ещё раз по прямой, а не по спине, разница нам понадобится.

— Восемь и одна восьмая по спине.

— Значит, изгиб небольшой. Хорошо.

Никаких объяснений, зачем нам изгиб. Я и не спрашивал, потому что понимал зачем.

Если тело гнётся мало — оно жёсткое. Значит, двигается не изгибом, а конечностями. Значит, ему нужна опора. Значит, на мягком грунте оно медленнее.

Он тоже это понимал.

И вот в этом было всё дело. Мне не надо было объяснять, а ему не надо было спрашивать.

Я никогда в жизни ни с кем так не работал.

К середине первого часа выяснилась ещё одна вещь.

— Положи ладонь, — сказал Кассий, показав на грудную клетку. — Ты ведь так делаешь с деревом.

Я положил.

И не почувствовал ничего.

Это трудно объяснить тому, кто не знает, как оно бывает.

Когда я кладу руку на доску, доска отвечает. Не словами, конечно: я просто сразу знаю про неё всё, что нужно. Где плотнее, где сдалось, куда пойдёт трещина при нагрузке.

Это происходит само, без усилия, как слышишь звук.

Здесь было тихо.

Не «непонятно» — именно тихо. Как если бы я приложил ладонь к стене чужого дома и ждал, что она мне что-то скажет.

— Ничего, — сказал я.

— Совсем?

— Совсем. Оно у меня только на дерево. — Я убрал руку. — Я пробовал на камень, на железо, на верёвку. На живом вообще ни разу не пробовал, но, видимо, тоже нет.

— Пробовал на живом?

— Только что.

Кассий кивнул, будто получил именно тот ответ, которого ждал, и вернулся к верёвке.

— Значит, будем мерить, — сказал он. — Мерить — надёжнее.

Я потом долго думал, почему эта короткая сцена меня так задела.

Наверное, потому, что всякий раз, когда я говорю кому-нибудь «оно у меня только на дерево», в ответ звучит сочувствие.

Люди слышат в этом жалобу. И в общем не ошибаются: жалоба там есть, я её просто прячу.

Он не услышал жалобы. Он услышал границу применимости и сразу перешёл к тому, что делать, когда инструмент не годится.

Дальше мы мерили без разговоров.

Обхват грудной клетки в трёх местах. Расстояние между суставами.

Толщину кожи мерили сверлом, в семи точках: на глаз видно, что разная, а насколько — не скажешь. Вышло от пальца до полутора ладоней. Без всякого порядка.

Считали зубы. Их оказалось сто девять, и по бокам они стояли в два ряда, а спереди в три.

Считали рёбра. Их было больше, чем нужно, — но, что важнее, они были неравные: слева девятнадцать, справа двадцать два.

Вот это меня зацепило по-настоящему.

— Оно кривое, — сказал я.

— Да.

— Так не бывает. У всего живого две стороны сложены одинаково. Не в точности, но сложены. Рыба, птица, человек, дерево даже.

— Согласен.

— Тогда как оно вообще двигалось? — Я сел на корточки, глядя на грудину. — Если справа рёбер больше, значит, справа мышца крепится иначе. Значит, тяга разная. Значит, при беге его должно вести в сторону. Оно должно было заваливаться на каждом шаге.

Кассий перестал писать.

— Продолжай, — сказал он.

— Ну... — Я попробовал сложить это вслух. — Либо у него что-то это выравнивает. Либо оно и правда заваливается, а мы не заметили, потому что оно двигалось не как зверь. — Я вспомнил ночь на причале, рывок без подготовки, тварь, которая просто оказывалась в другом месте. — Оно не отталкивалось. Я не заметил тогда, чтобы оно не переносило вес.