Книга Погрешность, страница 52 – Э. Шрайбер

Мой мир кончался горловиной фьорда. Всё, что за ней, существовало в виде слухов, историй у очага и слова «клан», которое звучало примерно как слово «небо».

Теперь я попробовал прикинуть — и бросил на середине, потому что получалось число, за которое я не мог поручиться, но которое начиналось не с тысяч.

— Отец, — сказал я.

— Знаю. — Он уже надевал куртку. — Я к Асгейру. И к Астрид.

Уже в дверях остановился.

— Стейн. Про то, что чужак позвал тебя завтра к туше, — не говори никому. Ни Рольфу, никому.

— Почему?

— Потому что послезавтра кто-нибудь скажет, что мальчик Хальвара ходил ночью к чужому, который пришёл с севера, — сказал отец. — И не соврёт.

Дверь закрылась.

Мать посмотрела на меня через стол.

— Он тебе понравился, — сказала она. Не спросила.

— Не знаю.

— Знаешь. — Она собирала со стола. — Я не про то, хороший он или плохой. Я про то, что у тебя лицо изменилось.

Я хотел возразить, но не нашёл чем.

Она была права. Я пять дней ходил с чувством, что весь посёлок смотрит на меня и молча складывает даты.

А потом пришёл человек, развернул на ветру лист с цифрами и спросил, чей это вывод.

Не «правда ли, что ты», не «а если это из-за тебя».

Чей вывод.

За шестнадцать лет мне такого вопроса не задавал никто.

Ночью я всё-таки поднялся на Плоский камень — первый раз после нападения.

Не для попытки. Просто посмотреть.

Отсюда фьорд лежал весь, и вода в нём была чёрная и гладкая, как всегда, и с этого расстояния ничего нельзя было сказать — живая она или уже нет.

Я сидел и думал не про тварей, не про Бродира и даже не про двадцать четыре дня.

Я думал про сухую обувь.

Человек идёт двое суток по плохой тропе за Плечом, потом четыре дня по берегу под дождём — и приходит в сухом.

Севернее нас нет ни одного двора, и всё, что придёт, придёт сначала к нам.

Ровная линия льда на горизонте.

Тропа, которой нет.

Я складывал это и так и эдак, и картинка не собиралась ни в одну сторону, и в этом было что-то почти приятное — потому что впервые за много дней у меня были не только чувства, а хоть какие-то факты.

Даже если каждый из них по отдельности ничего не значил.

Даже если человек, принёсший их, пугал меня до холода в спине.

Утром я должен был встретиться с ним у туши.

Я взял с собой сажень, отвес, сверло и три чистые дощечки.

Тушу держали на камнях за лодочными сараями, под парусиной, придавленной по углам.

Жечь её собирались в тот же день после полудня. Держать дольше было нельзя: она уже пахла, и не только той минеральной сыростью, а обычно и скверно.

Асгейр дал нам время до полудня. Разрешения он не спрашивал ни у кого и, кажется, нарочно сделал так, чтобы спрашивать было не у кого.

Кассий пришёл первым.

Он стоял у камней, отвернув край парусины, и смотрел на неё.

Не морщился. Я потом отметил и это: любой человек, впервые подойдя к шестидневной туше, хотя бы раз меняется в лице.

— Ты принёс, — сказал он, не оборачиваясь.

— Сажень, отвес, сверло, дощечки.

— Верёвка есть?

— Есть.

— Хорошо. — Он откинул парусину полностью. — Начнём с длины.

Мы работали два часа, и это были два самых странных часа за все шестнадцать лет.

Не из-за туши. Из-за того, как это было устроено.

У Брина работа выглядит так: он говорит, что делать, я делаю, он молча проверяет. У Асгейра — так же, только вслух больше ругани. Я к этому привык настолько, что не задумывался, что бывает иначе.