Книга Погрешность, страница 37 – Э. Шрайбер

Ночью я снова разложил свои пять пунктов и добавил шестой — четыре целых весла.

Картина после этого стала не яснее, а хуже: теперь она складывалась совсем хорошо.

Я лежал в темноте и думал о том, что за всю мою вторую жизнь это первый случай, когда мне очень хотелось ошибиться в расчётах.

И первый, когда я точно знал, что не ошибся.

Сто сорок шестая попытка не состоялась.

Я поднялся на Плоский камень около полуночи. Не столько ради попытки, сколько потому, что дома не лежалось: шестой пункт ложился к пяти прежним слишком хорошо.

Лежать без сна в темноте хуже, чем сидеть без сна на холоде. Сел, подтянул колени, начал дышать.

И на третьем или четвёртом вдохе понял, что смотрю не внутрь, а вниз.

На воду.

С Плоского камня фьорд виден весь — от горловины до дальнего конца, где начинаются отмели. Ночь была лунная, вода лежала гладким свинцом, и на этом свинце было отчётливо видно всё, что двигалось.

А двигалось что-то у самой горловины.

Не всплеск. Не рябь. Полоса — длинная, тёмная, идущая от горловины вглубь фьорда ровно, без рысканья, как идёт лодка на вёслах при опытном кормчем.

Только лодок не было. Второй день, как пропала лодка Скегги, и ночью на воду теперь не пошёл бы никто.

Я встал.

Потом сел обратно, потому что первое, чему учит измерение, — не доверять первому впечатлению, а второе — проверить его.

Я взял два ориентира на том берегу: выступ скалы и светлую осыпь дальше по берегу. Стал считать.

На счёт двадцать полоса прошла между ориентирами.

Расстояние между ними я знал: восемьдесят шагов. Мерил летом, когда искали там камень на причал.

Восемьдесят шагов за двадцать ударов сердца.

Быстрее, чем идёт гребная лодка на четырёх вёслах.

И она шла прямо на посёлок.

Дальше я не думал. Точнее, думал, но не о том, что делать, — потому что что делать, мне сказали за три недели до этого, и повторили дважды, и я запомнил.

Бежишь и кричишь громко.

Это твоя работа в такой ситуации, и она полезнее, чем твоё геройство.

Я побежал.

Спуск с Плоского камня — четверть версты по тропе, которую я знал наизусть, и всё равно на второй трети я упал, ободрал ладонь и потерял на этом сколько-то времени. Кричать начал даже раньше, чем добежал.

Первым выскочил не человек, а собака — где-то у крайних дворов зашлась лаем, потом вторая, потом весь посёлок.

Я вылетел на верхнюю улицу и заорал то единственное, что имело смысл орать:

— В воде! В воде, у причала! Рог! Рог давайте!

В окне мелькнул огонь. Кто-то распахнул дверь. Кто-то — я так и не узнал кто — не стал ничего спрашивать, а сразу побежал к длинному дому, где висел рог.

Три коротких.

Один долгий.

Звук пошёл по фьорду и вернулся от скал, и после этого посёлок перестал быть спящим.

Я видел до этого, как клан поднимается по тревоге. Дважды в год старейшины устраивали учения — среди ночи, без предупреждения, — и всякий раз это выглядело быстро.

В ту ночь это выглядело медленно.

Не потому, что люди были медленные. Потому что я стоял посреди улицы, и всё, что мне оставалось, — смотреть, как они бегут мимо, а время в такие моменты растягивается неприлично.

Пробежал Торкель, на ходу натягивая куртку, с гарпуном в руке. Пробежали двое братьев с северного края.

Пробежал Свенн — уже с топором и собранный. Будто спал одетым. Зная его, не удивлюсь, если так и было.