Книга Погрешность, страница 34 – Э. Шрайбер

— Она и есть живая.

— Это сосна, — сказал Хаук. — Восемь локтей сосны, которая тебе шею сломает, если ты её отпустишь. Держи её как бревно.

Я подумал и стал держать как бревно. Сразу пошло легче.

— Вот, — сказал он. — Ты, говорят, дерево чувствуешь.

— Чувствую.

— И где тут гниль будет через десять лет?

Я показал не задумываясь, потому что и не нужно было задумываться: у комля, с северной стороны, где сойдётся вода из-под настила.

Хаук хмыкнул, обошёл опору, потрогал в указанном месте и ничего не сказал.

А вечером, у огня, ни с того ни с сего заметил в пространство:

— Дурость это всё. Про то, что кто-то там прогневал море.

Никто не ответил. Гейр посмотрел в костёр. Молчаливый парень от Бродира даже не поднял головы.

— Я к тому, что в посёлке языками мелют, а тут семь вышек, и стоять на них людям. Мне без разницы, чей ты сын и что у тебя с вратами. Ты вот эту опору держал ровно, и мы её раскрепили. — сказал Хаук после паузы, уже мне.

Он поворошил угли.

— А кто чего где прогневал — это пусть старейшины между собой выясняют. У них на это времени больше.

Я не знал, что на это отвечать, и потому ничего не сказал.

Но заснул в ту ночь лучше, чем в предыдущую.

К концу третьего дня седьмая стояла.

Не красиво — но стояла на четырёх опорах, с раскосами в обе стороны, с настилом, который держал бы и пятерых.

Я лазил на неё последним, проверять. Ладонью по каждой опоре сверху вниз, как учил Брин: сначала слушаешь, потом смотришь.

И вот тогда увидел то, из-за чего потом не спал всю ночь.

С верхней площадки седьмой вышки видно далеко на север — дальше, чем откуда-либо ещё в наших землях.

Видно Плечо, за которым берег обрывается. Видно воду, уходящую к горизонту, и лёд на горизонте: тонкую белую полосу, которая летом стоит далеко, а зимой подходит близко.

Я смотрел на север долго. Потом слез и попросил у Асгейра подзорную трубу — у него была одна на всю артель, старая, южной работы, с треснувшим окуляром.

Я полез обратно.

Лёд стоял не там, где должен.

Я не знаток льда. Я не ходил в те воды и до того года вообще не видел его иначе как с берега.

Но я семь лет мерил вещи, и первое, чему учит измерение, — это доверять расхождению, даже когда ты не понимаешь его причины.

Расхождение выглядело так: белая полоса на горизонте была слишком ровной.

Лёд не бывает ровным. Лёд — это поле обломков, торосов, разводий; издалека это выглядит как рваная линия, зубчатая, с провалами.

Я видел такое на рисунках в мастерской и слышал описания от отца сотню раз.

Здесь линия шла ровно. Как отрезок.

И ещё: она была ближе, чем ей полагалось в конце лета.

Я слез и рассказал Асгейру.

Он выслушал молча, забрал трубу и полез сам.

Грузный человек за шестьдесят полез на свежепоставленную вышку, потому что не привык принимать чужие наблюдения без своих. И провёл там столько же, сколько и я.

Потом спустился, вернул мне трубу и сказал:

— Собираемся. Шестую сделаем по дороге — и домой.

— А четвёртая?

— Четвёртая качается, но стоит, — сказал Асгейр. — А это, — он мотнул головой на север, — я не знаю, что такое. И пока не знаю, я не хочу ночевать здесь ещё раз.

Вечером на стоянке Гейр вытащил из воды сеть.

Он ставил её не всерьёз — так, из привычки, потому что на стоянке грех не поставить, — и вытащил, ожидая обычного: пару камбал, может, мелкую треску.