Книга Погрешность, страница 215 – Э. Шрайбер

Бродир подошёл, когда мы затягивали ремень.

— Живой?

— Вроде живой.

— Надолго он?

— Он сказал, что может на сутки.

Бродир посмотрел вверх, на плёнку, которая уже сомкнулась и стояла над ямой сплошным колпаком.

— Значит, до утра нам самим, — сказал он.

Он сказал это так, будто ему сообщили погоду.

К нам подошли южане.

Их было три десятка. Они встали кольцом вокруг углубления, не спрашивая никого, и один из них показал мне рукой, чтобы я отошёл. Я не стал возмущаться и просто отошёл на два шага.

Так мне указали на то, что моё дело здесь кончилось.

Тварей сильно меньше не становилось.

Я по началу даже не понял почему, ведь купол запер их внутри и не давал выбраться наружу.

И до меня дошло, а точнее, я понял и увидел уже сам: само собой, какое-то количество выбралось из бездны, но и без этого твари шли по льду в нашу сторону и их было много.

Я решил их посчитать, потому что мне было нечем заняться, кроме как стоять при волокуше, пока остальные сражались.

Я насчитал тридцать одну из тех, что видел.

Со стороны конунга — я не видел, но крики оттуда не прекращались.

Я пересчитал дважды, потому что первый раз немного запутался и получилось двадцать девять, а второй — тридцать одна, и я взял большее число.

Тридцать одна на шестьсот с чем-то. Днём раньше я решил бы, что это неплохой расклад.

Теперь я знал цену, в которую нам обходится каждая тварь.

Торкель метнул свой последний гарпун и остался с пустыми руками.

Он подобрал топор у одного из мёртвых и встал на прежнее место — мертвому он уже не к чему.

Кольгрим доложил Ольгерду сам, не дожидаясь вопроса:

— Болты кончились.

— Как? Уже?

— Один остался. Кривой.

Ольгерд забрал у него кривой болт, посмотрел на него, вернул обратно.

— Значит, стреляй кривым.

Я оглядел тех, кто стоял с нами всё это время.

Из пятидесяти на ногах осталось тридцать восемь человек. Кто ранен, а кто нет, было не разобрать, почти все стояли измазанные в крови, кто в своей, а кто в чужой.

Я стоял над Кассием с двумя болтами, которые никуда не годились, и в первый раз за весь поход мне было по-настоящему стыдно, я считал себя бесполезным.

Ольгерд сказал мне сидеть и отдыхать, пока есть время.

Я сел на лёд у волокуши, и это было, наверное, первое, что я сделал за день без единой мысли и без лишних вопросов.

Я сидел и смотрел на купол.

Он был уже не на столько прозрачен, как по началу, когда только опускался. И он держался.

Я подумал, что вот теперь всё зависит от того, сколько простоит эта, казалось бы, тонкая плёнка. И что как конунг собирается вообще справляться с тем количеством тварей, которое вылезут оттуда, когда он опустит этот купол.

Под куполом что-то двигалось.

Я видел это со своего места: у самой плёнки, изнутри, что-то большое подходило к ней, ударялось и отходило, и снова, и снова, и каждый раз плёнка на этом месте прогибалась и выпрямлялась обратно.

Прогибалась она меньше, чем я мог ожидать.

Но выпрямлялась медленнее, чем мне хотелось бы. Я смотрел на это долго и не сумел решить для себя, плохо это или нет. Прогибается — не рвётся, значит, хорошо, но всё равно недоверие оставалось.

И тут же поймал себя на другом.

Кассий сказал: однажды ты откроешь его, а он не встанет обратно. Может, на пятидесятый раз. Может, на третий.

Мы поставили его сегодня.