Книга Погрешность, страница 201 – Э. Шрайбер

Ольгерд шёл рядом со своим и не давал ему разворачиваться поперёк.

Он не спал четвёртые сутки. Я сказал ему об этом, и он ответил, что поспит потом.

Объяснил Кассий, вечером, когда встали.

— Их было двадцать, — сказал он. — Ты понимаешь, сколько это?

— Мало.

— Двадцать на восемьсот. — Он держал руки под мышками, чтобы согреть. — Мы потеряли шестьдесят одного на Двадцать. Посчитай на сотню.

Я посчитал и не стал говорить вслух.

— Вот, — сказал он. — А их там не двадцать.

Асгейра рядом не было, и я поймал себя на том, что ищу его глазами.

За пять дней я привык, что после каждого числа кто-то говорит, сходится оно или нет. Здесь никто не говорил.

Кольгрим подошёл сам, поздно, когда почти все уже легли.

— Трое моих сегодня стреляли, — сказал он. — Двое попали.

— С какого раза?

— С третьего и с пятого.

— Хорошо.

— Плохо, — сказал он. — Ты попадал с четвёртого, и ты его строил. Значит, они стреляют не хуже строителя, а это значит, что строитель у нас так себе.

Я посмотрел на него немного удивлённо. Он не улыбался.

— Это была шутка, просто ты ходишь оставшийся день какой-то хмурый, — сказал он и просто ушёл.

Я даже не успел понять, что это вообще было.

Ночью я лежал и не думал ни о чем, а просто смотрел в безоблачное ночное небо.

И, наверное, это было к лучшему.

Лёд начал светиться на второй день пути от кромки, около полудня.

Сначала я решил, что это в глазах уже рябит. Мы шли по синему льду с рассвета, а почти весь день смотреть на синие поля, глаза начинают уставать быстрее, чем ноги.

Я присел и закрыл лёд ладонями с двух сторон, чтобы проверить не кажется ли мне.

Под ладонями было светло.

Не отражение. Не блик. Свет шёл снизу, из толщи, ровный и слабый, и был он фиолетовым — тем цветом, которого не бывает у льда, у воды и уж тем более у неба.

Я поднялся и осмотрелся.

Впереди свечение было сильнее, позади слабее, и граница свечения начиналась уже далеко позади.

— Заметил? — спросил я Ольгерда.

— С самого утра, — сказал он. — Думал чудится оттого, что не спал слишком долго.

— Ты поспал, нормально, только сегодня и первый раз за последние пять суток, неудивительно. Я бы тоже так подумал.

— Вот я и думал.

Ольгерд пересчитал болты на привале.

Из ста двадцати осталось тридцать девять.

— По шесть на станок, — сказал он. — И три сверху, которые я не знаю куда деть.

— Отдай их Кольгриму.

— Почему ему?

— Потому что он единственный, кто ещё учит своих стрелять, — сказал я. — Значит, у него будут люди, что смогут заменить стреляющих, если это будет необходимо.

Ольгерд подумал и отдал.

Шесть станков тащили волоком, вчетвером на каждый. По синему льду они шли легко, и это было единственное, что шло легко за последние дни.

Раненых стало на двоих меньше, чем вчера. Их не стали нести дальше, как и тех кто остался после нападения.

К вечеру уже все успели заметить свечение.

Лёд светился так, что по нему можно было идти без огня. Не ярко — но достаточно, чтобы различить волокушу в двадцати шагах и лицо в пяти.

Люди стали реже переговариваться.

Не от страха. Просто разговор на свету, который идёт из-под ног, делает вид говорившего немного глупым, и все это заметили, хотя никто не говорил в слух.

Ночь была светлой.

Это оказалось хуже всего остального.