Книга Погрешность, страница 199 – Э. Шрайбер

— Дорожек было четыре.

— А одна на четверых и ушла своим ходом. — Он повернулся к Рагнару и сказал ему что-то на своём наречии, коротко, и Рагнар ответил ещё короче. Слов я не разобрал.

Больше конунг в тот вечер не сказал ничего.

Ночь прошла спокойно.

Я почти не спал, но не от страха, а потому что считал.

Восемьсот человек уходят вглубь. Двести остаются. Шесть станков, сто двадцать болтов. Десять шагов за удар сердца.

Число, которое мне не нравилось, было последнее. Оно означало, что круг надо держать не по силе руки, а по дальности, и что человек, стоящий крайним, мёртв ещё до того, как поймёт.

Перед рассветом ко мне подсел Бродир.

Он не спрашивал разрешения и не здоровался. Просто сел рядом и какое-то время молчал.

— Десять шагов, — сказал он наконец.

— Может, одиннадцать.

— Мне хватит десяти. — Он потёр рассечённую бровь, которая с шторма так и не зажила толком. — Ты видел это на льду и понял. Мне это место показали мои люди и видел я лишь разбитый лёд.

— Ты не знал, что искать.

— Не знал, — согласился он. — И вчера бы сказал, что и искать нечего.

Он поднялся.

— Мне это нравится в тебе, — сказал он сверху. — Но таких, как ты, должно быть больше, а не один на сотню человек во всём походе, кто способен читать ситуацию по следам.

Он ушёл, и я не понял, была ли это похвала или он просто пришел скоротать время.

Утром Бродир построил колонну, разбив людей на отдельные небольшие группы.

Это я запомнил отдельно.

Он делал это не как человек, который берёт своё.

Ходил вдоль людей, разводил по местам, кричал на нерасторопных, менял тех, кто плохо держал шаг. И всё — ради того, чтобы восемьсот человек шли ровно.

Ни разу за всю осень я не видел, чтобы он делал что-то не для себя.

— Двадцать шагов! — кричал он. — Ближе двадцати никто не подходит! Крайние — не отставать, середина — не жаться! Группам держаться вместе!

Шли по голому льду.

Ветер вылизал его до синевы, и по такому льду волокуша идёт легко, а вот человек — плохо. За первый час упало столько народу, что Кассий велел обмотать сапоги верёвкой поверх подошвы.

После этого пошли медленнее и почти не падали.

Крошка осталась позади. Впереди была гряда торосов — низкая, длиной в целый переход, битая, серая.

Мы шли к ней три часа и уже почти прошли, когда она вышла.

Я не увидел начала.

Только что справа от колонны был торос — и вот у тороса стоит тварь, и до неё двадцать с чем-то шагов.

Она не бежала. Она стояла.

Потом её на этом месте не стало.

Я услышал крик за спиной раньше, чем понял, где она теперь.

— Станок! — заорал Ольгерд. — Разворачивай!

Я развернул.

Их было меньше, чем в проходе. Гораздо меньше — я потом насчитал двадцать, и это против того числа, которое я даже не пытался считать позавчера.

Разница была не в счёте.

В проходе они подползали. Здесь они просто пропадали на месте — и вот они были в другом.

Первый болт я выпустил в пустой лёд.

Она стояла там, когда я нажимал.

Второй лёг лучше — в бок, ниже плеча, и она развернулась, и я увидел то, чего ждал с вечера: перед рывком она приседает. Коротко, почти незаметно, всем телом сразу.

Приседает и упирается.

— Она садится! — заорал я. — Перед броском садится!

Меня услышали не все, но те, кто услышал, передали дальше.

Дальше было просто и страшно.