Книга Погрешность, страница 169 – Э. Шрайбер

Он сказал это без всякой рисовки, тем же ровным тоном, каким Асгейр говорит про гнилую доску.

— Ты неплохо уходил, — добавил он, не поднимая головы. — Два раза ушёл чисто. Плохо, что потом решил сблизиться и ударить.

— Почему плохо? Я бил справа. У них справа слабее.

— У них справа слабее, чтобы достать тебя. А не чтобы их бить голыми руками, даже не используя силу врат. — Он наконец посмотрел на меня прямо. — Ты не ранил бы её серьёзно. Ты просто её разозлил.

Я это понял ещё в тот момент, когда она бросилась на меня рывком. Но услышать это сказанным вслух, спокойно, человеком, который снёс ей голову на бегу, оказалось совсем другим делом.

— Что нужно было делать?

— Отходить и звать на помощь. — Он пожал плечами. — Ты не боец. Это не оскорбление, это видно за версту. Боец без оружия — тоже не боец, а я не видел у тебя даже ножа.

Ножа у меня действительно не было. Я выбежал из дома, не взяв ничего, потому что в голове у меня в тот момент было только слово «рог».

— Как тебя зовут? — спросил я.

Он назвался. Рагнар.

Позже мне сказали, кто он: правая рука конунга. Один из двух сильнейших в клане.

Он спас меня от смерти по дороге и через час не помнил об этом.

Двух больших держали у самой воды.

Я вышел туда вместе с общим движением и увидел это издалека: толпа человек в полсотни, растянутая полукольцом, и в середине — две туши по четырнадцать шагов, которые эта полсотня держала на месте и не могла ни свалить, ни подпустить ближе.

Держали хорошо. Гарпуны, топоры, смена по очереди — я узнал расстановку, её ставил Торкель.

Держали — и всё. Дальше этого дело не шло.

А потом в одну из них ударил клинок.

Я увидел его целиком, от начала до конца, и до сих пор не могу решить, что́ именно видел.

Это была не тень удара, какую оставляет Хельга, — не смазанное движение воздуха, которое замечаешь краем глаза и потом три дня не уверен, было ли оно. Это был клинок. Различимый полностью: длинный, слегка изогнутый, ровно очерченный по краю — как если бы кто-то вырезал форму меча из самого света и швырнул её через полсотни шагов.

Он попал твари в бок и оставил явно видимый порез, из которого сразу стала сочиться кровь.

Толпа отшатнулась вся разом — не от твари, от удара.

Тварь развернулась в ту сторону, откуда он пришёл.

Конунг шёл пешком.

Шагах в пятидесяти, вдоль кромки воды, спокойным ровным шагом, каким ходят по своему двору. Один. Клинок он держал в опущенной руке.

— Оставьте её на меня! — крикнул он, не повышая голоса больше, чем нужно, чтобы услышали. — Разбирайтесь со второй!

И тварь пошла к нему.

Она попыталась ускориться.

Я видел это движение — тот самый рывок, которым у длинного дома взяли моего отца, — и не увидел его завершения.

Потому что конунг ударил.

Не остановился, не встал в стойку, не замахнулся широко — просто повёл рукой на ходу, и второй клинок ушёл к твари и подсёк ей передние конечности в тот самый миг, когда она отталкивалась.

Тварь споткнулась.

Она попробовала снова. Он ударил снова.

И ещё раз. И ещё.

Каждый раз, когда она собиралась для рывка, клинок ударял в неё раньше, чем рывок начинался, — и всякий раз она теряла шаг и вынуждена была начинать заново.

Он шёл, не меняя темпа. Как человек, который знает, сколько шагов ему осталось, и не видит причин идти быстрее.