Книга Погрешность, страница 163 – Э. Шрайбер

— В ваших словах числа не равны, — сказал Кассий. — Замёрзший человек не тянет за собой ещё десятерых через месяц. Тварь, которую не остановили, — тянет.

— Это ты так говоришь.

— Это я так видел.

В голосе у него впервые прорезалась резкость — и тут же ушла. Как убирают нож раньше, чем кто-то успел разглядеть, что он был вынут.

— Я начинал изучение подобных мест, когда вы ещё под столом ходили. Число, которое вам кажется несущественным, является таковым только по причине счастливых, если их можно так назвать, обстоятельств. Иначе жертв было бы многим больше.

Старик не ответил и спорить не стал. Просто сел обратно, поджав губы.

— Мы уже посылали в школы, — сказал другой голос, женщина из клана, чьих знаков я тоже не знал. — Гонцы ушли ещё в начале осени. Если школы решат, что дело того стоит, придут их люди, разберутся сами. Зачем нам вести своих людей, если решение всё равно не за нами?

— Потому что решение школ придёт нескоро, — сказал южный конунг со своей скамьи, не поднимаясь.

Голос у него был тише, чем ждёшь от человека, привыкшего командовать.

Круг замолчал мгновенно.

— Я торговал со школами тридцать лет, — сказал он. — Знаю, как там всё устроено. Пока соберут совет, пока решат, чья это земля по бумагам, пока разберутся, какая школа отправляет людей, а какая платит, — пройдёт не месяц. Может, не один год.

— И что ты предлагаешь? — спросила Астрид, впервые за весь Совет подавшая голос из своего угла.

— Пока ничего. — Конунг слегка наклонил голову. — Я ещё не видел того, о чём вы говорите. Слова — это слова. Я привык платить и получать плату за то, что видел своими глазами, а не за пересказы.

— А гонцы? — спросил он затем, обращаясь уже не к Астрид, а в сторону старейшин в целом. — Вы послали в школы людей?

— Отправили, — ответил кто-то из дома Хальвара. — Как только стало ясно, с чем имеем дело.

— Тогда ждите год, — сказал конунг просто. — А пока ждёте — думайте, что делать с тем, что происходит здесь и сейчас, потому что бумаги в школе не остановят тварей на вашем берегу.

Это было ровно то, что уже сказал Кассий, только другими словами.

И легло тяжелее.

Не потому что конунг убедительнее. Потому что ему было всё равно, поверят ему или нет. А Кассию — нет.

Дальше спор расползся на десяток мелких. Каждый клан считал своё и мерил риск своей мерой.

Человек с оленем упирался. Женщина без знакомых мне знаков склонялась к походу, но не хотела говорить первой. Двое старейшин из дальних домов молчали вовсе.

Тогда поднялся Бродир.

Я не видел его с самого Совета домов, если не считать двух случайных встреч на причале, — он держался от меня в стороне все эти недели, будто сам назначил себе какое-то наказание, о котором никто его не просил.

Бродир встал в центр, не дожидаясь, пока дадут слово. Без вызова и без извинений.

От этого смолкли даже те, кто перешёптывался по сторонам.

— Я не буду говорить о своей вине, — сказал он. — Вы все её знаете. Я сказал о ней сам, при своих, и повторю здесь, если кому-то будет нужно. Я всё понимаю и несу полную ответственность перед семьями.

Он замолчал на мгновение. Не для веса — я видел по лицу: слова стоили ему больших усилий, которых не спрятать никакой выучкой.

— Но я буду говорить сейчас не об этом. Я говорю о том, что знаю, каково это — не увидеть беду, пока она не встала на пороге. Я не увидел или просто не хотел замечать. И пятеро заплатили за мою слепоту. — Он обвёл всех взглядом, медленно, не задерживаясь ни на ком дольше секунды. — Вы можете подождать решение школьных советов. Можете. Но я видел, что бывает, когда кто-то ждёт слишком долго, полагаясь на то, что беда подождёт вместе с ним.