Книга Погрешность, страница 126 – Э. Шрайбер

И человек, который видел тварь вблизи, знает, как она себя ведёт, а главное — не струсил и стоял в первой паре, сдерживая её.

А людей, знающих повадки тварей, в посёлке немного.

И человек, способный вести за собой других, может оказаться полезен.

Я сидел в мастерской Брина, при одной лампе, над двадцатью тремя дощечками, и отчётливо понимал, что оправдываю человека, отчасти по вине которого погибли люди.

Но я не прощал.

Я разбирал — и пришёл к единственно правильному выводу.

Я не думал его жалеть.

Я не думал о том, что у него тоже погибли люди. Не думал о том, что мой отец умер, закрыв его собой, — вернее, подумал вначале, но отбросил эту мысль, посчитав её слишком личной, и в расчёт она не вошла.

Я взвесил человека, разобрал и вывел ответ, который меня устроил.

Дощечки я не выбросил.

Сложил в стопку, обвязал бечевой и убрал в нижний ящик верстака, под ветошь.

Не потому, что собирался их использовать. Просто выбрасывать измерения нельзя — это первое, чему учит любое ремесло, и я не собирался начинать с этого новую жизнь.

Пусть лежат.

Если через год окажется, что я ошибся, я хотя бы буду знать, в чём именно.

К Астрид я пошёл на следующие утро.

Не с дощечками — без них. Я собирался сказать ей одно: что линия развалилась из-за списка смен и что список надо переделать до того, как кто-нибудь опять станет составлять его, сидя в тёплом доме.

Про Бродира — ни слова.

Я вышел из мастерской, запер дверь, повернулся.

И увидел его.

Он стоял в четырёх шагах.

Не подходил, не окликал, не делал шага навстречу — стоял и, судя по тому, как под ним было натоптано, стоял давно.

Я не знал, что сказать, и не сказал ничего.

Про Бродира надо понимать одну вещь, и я понял её только тогда, глядя на него у порога.

Он всегда стоял правильно.

Я видел его в длинном доме, на площади, у сушила, на Совете Фьордов, в первой паре перед тварью. И всякий раз он стоял так, как надо было стоять в этом месте: не слишком близко, не слишком далеко, лицом к тем, к кому надо, спиной к тем, к кому можно.

Он умел стоять, как я умею мерить.

А тут он стоял плохо.

Косо, чуть боком, перенеся вес не на ту ногу, — так стоит человек, который сам не решил, останется он или уйдёт, и стоит уже долго.

— Я знаю, что ты собирал, — сказал он.

Голос был обычный. Ровный.

— Собирал, — сказал я.

— Собрал?

— Собрал.

Бродир кивнул.

— И что там?

— Двадцать три дощечки, — сказал я. — Вышки, ремонт, Совет, отчёт вашего дома, лодка, список смен, дыры в списке, одиннадцать сигналов Геста и пятеро мёртвых.

Он выслушал всё, не перебив.

— Всё верно, — сказал он.

Вот этого я не ждал.

Я ждал чего угодно — что он станет объяснять, что станет возражать, что сложит из тех же самых дощечек другую картину, в которой всё окажется иначе. Он умел складывать.

Он сказал: всё верно.

— И лодка? — спросил я.

— И лодка.

— Вы её продали.

— Продал, — сказал Бродир. — Южанам, через Скегги. Деньги отдал в общее.

— Зачем?

— Затем, зачем ты и думаешь, — сказал он.

Он не оправдывался.

Я потом много раз к этому возвращался и всякий раз убеждался: он не сказал ни одного слова в свою защиту. Ни одного.

Человек, который тридцать один год строил речи так, что за ними шёл весь Совет, стоял у моего порога и подтверждал всё по пунктам.

— А список смен? — спросил я.