Книга Погрешность, страница 124 – Э. Шрайбер

Я и разложил.

Я взял чистые дощечки — их у Брина оставалось десятка два — и стал выкладывать на верстак по одной.

Дощечка на каждый факт.

Всё, что я знал, — по одному на каждую, без выводов, без «значит», без «следовательно». Только то, что видел сам, слышал сам или прочёл своими глазами.

Получилось двадцать три дощечки.

Вот что на них было.

Три вышки негодны — я мерил сам, месяц назад. Седьмая ставилась заново, шестая чинилась, четвёртая не выправлена до сих пор.

Ремонт вышек потребовал снять четверых с промысла в конце сезона. Двоих дал Бродир, двоих отец.

На собрании Бродир поднял вопрос о вышках, использовав мои цифры, и добился передачи северной линии под общее ведение — на Совете Фьордов.

На том же Совете он отчитался за десять лет: улов приличный, долги закрыты, в общее отдано сверх положенного. Одну лодку потерял «в позапрошлом году на камнях у Плеча».

Мать знает от жены Скегги, что лодку он не потерял, а продал южанам. Тихо. Через Скегги.

Оба Скегги мертвы. Жена Скегги мертва.

После передачи линии под общее ведение на семи вышках вместо семи человек стало четверо.

Список смен составлял кто-то, кто никогда не стоял на вышке: между уходом одного дозорного и приходом другого получались дни пустоты. Вторая вышка — девять дней из тридцати. Третья — три.

В ночь второй волны Гест дал сигнал одиннадцать раз. Никто не повторил: на третьей стоял новый человек, принявший рог за учения, на второй не стоял никто.

Гест пошёл сам и умер у первой вышки.

В ту ночь погибло пятеро.

Я разложил двадцать три дощечки на верстаке и сел напротив.

И сидел довольно долго.

Потому что дальше начиналось то, чего я никогда не делал.

Картина складывалась одна.

Я перебирал дощечки до вечера, менял местами, пробовал построить их иначе — и всякий раз выходило одно и то же.

Человек тридцать один год враждует с домом Хальвара за угодья у Козьего мыса. Ему нужен голос на Совете, а голос он теряет: лодок стало меньше. Он продаёт ещё одну — тихо, через Скегги, — и отдаёт деньги в общее сверх положенного, чтобы за десять лет его дом запомнили щедрым.

Потом ему нужен вес помимо лодок. Он берёт мой доклад по вышкам, потому что доклад верный, и продавливает передачу линии Совету. Линию действительно надо было спасать; это и делает его правым.

Дальше — список смен. Не его список: его составил писарь при Совете. Бродир его посмотрел и провёл.

В списке дыры.

В дыры входят твари. Гибнут пятеро. Клан ищет виноватого, и виноватого ему уже назвали — мальчик, у которого не открылись врата.

Всё сходится.

Сходится, правда, лишь в том случае, если доверять суевериям: чтобы задумать такое от начала до конца, надо было заранее знать, что твари придут. А судя по тому, как повёл себя сам Бродир, на такое он не рассчитывал.

И вот тут, в самой середине этой сложившейся картины, у меня оставалось пустое место.

Смотрел ли он список.

Не «составлял» — составлял писарь, это я знал. Не «мог ли увидеть» — мог, дыры в нём видны всякому, кто хоть раз менялся на посту.

Смотрел ли.

От этого зависело всё.

Если посмотрел и всё равно провёл — значит, сделал это нарочно, и пятеро мёртвых ложатся на него целиком. Тогда он убийца, и судить его будут как убийцу.

Если не посмотрел и провёл — это уже другое. Небрежность. Тогда судить будут мягче: не как убийцу, а как человека, из-за которого умерли люди.