Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 3, страница 100 – Миф Базаров

Я перехватил у Марии плащ и повесил на рогатый крюк около стола. Повесил, и только тогда заметил, что сделал это не думая. Свой, между прочим, бросил на спинку соседнего стула.

Заказали стандартный завтрак: овсяная каша, яичница с колбасой, свежий хлеб. Ей кофе, мне чай, без сахара.

— Пётр в порядке, — сказал я. — Ворчит, значит, здоров. Письмо дойдёт через пару дней, и он к нему готов.

— А мы?

— А мы сегодня идём за купчей. Межевые и податные книги, открытый фонд, литеры там нет.

— А если и купчая под грифом?

— Купчую не спрячешь. Земля платит подать, подать идёт по книгам, книги ведёт казна. Гриф можно повесить на род. На подать его не повесишь.

Мария помешала кофе, задумавшись.

— Двести лет записей по целой колонии. Это же недели.

— Это дни, если знаешь, что ищешь. Мы ищем одну межу и одну сделку. Архив уже открыт, — сказал я, отставляя пустой стакан, и сам услышал в голосе охотничью ноту, какой не бывало перед иным боем.

Мария подняла на меня глаза поверх чашки и ничего не ответила. Только уголок губ дрогнул. Мою ноту она тоже расслышала.

Здание столичного архива колоний было как две капли воды похоже на инквизиторское, только больше. Я заполнил требования, не дожидаясь подсказки архивариуса: межевые книги колонии «Серов», крепостные записи к ним, годы — от основания колонии и на полвека вперёд.

Пожилая женщина за стойкой прочитала, резко кивнув.

— Открытый фонд, — сказала она. — Обождите десять минут, подберу.

Вернулась она с библиотечной тележкой: тома в потемневшей коже, у иных корешки подклеивали с десяток раз, на двух бурые разводы от сырости, видно, архив топило. Разгрузил всё на стол у окна, под решётчатым светом.

— Бумага старая, листы не перегибайте.

— Благодарю.

Мы приступили вдвоём: мне межевые, Марии крепостные книги тех же лет. Работа пошла медленно, но верно, как разборка чужого тайника.

Записи двухсотлетней давности велись ещё на Новгородскую — так тогда писали столицу колоний, нынешний Новогородск. От старого имени нынче осталось разве что название станции — Новгородская. По одному написанию лист датируется не хуже, чем ствол по заводскому клейму мастера: увидел Новгородскую — речь про самое начало колонизации, первые межи, первые подати.

Пестовская межа нашлась к полудню, в третьей книге по земляному сектору: земли вдоль старой дороги на «Михайловку», те, в какие мы с Марией три недели назад забрались на мотоциклах. Рядом отсылка мелким писарским почерком: крепостная запись, год 1726-й, лист сто сорок первый.

— Маш, двадцать шестой год, лист сто сорок первый.

Она нашла раньше, чем я обошёл стол.

Купчая легла перед нами: побуревшие чернила, писарские завитки, сургуч по нижнему полю. «Лета тысяча семьсот двадцать шестого… продал вотчинную свою землю с угодьями, лесами и покосами, со строениями, что на той земле стоят…» Продавец — Дмитрий Пестов. Покупатель — род Сурковых.

— Сурковы? — Мария подняла бровь. — Впервые слышу.

— Вот и я впервые.

Дальше запись шла честь по чести. Межи перед продажей промерены заново, присяжный землемер поименован. Свидетели с обеих сторон, по три души, все с чинами и адресами. Цена прописью до копейки. Подать за год уплачена вперёд, о чём отдельная отметка казначейства.

Слишком честь по чести. Живые сделки такими не выходят: где-то торгуются, где-то спешат, где-то землемер прихворнул и межу промерили по старой описи. А эту бумагу писали так, чтобы к ней не возникло вопросов ни через десять лет, ни через двести пятьдесят. На века писали.