Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 4, страница 62 – Миф Базаров

— Вернёмся — отдадите.

— Отдам.

— Что он писал?

Морозов снял очки, подышал на стёкла и стал долго протирать их платком, и я понял, что он не тянет время, а просто вспоминает.

— О постройках древних, в колониях. Мы их храмами называем, а он писал, что название это глупое, от первых колонистов пошло. Мол, увидели они восемь граней на камне, письмена на стенах и решили, что там молились. А там не молились. Там работали, и у каждого такого строения свой характер, своё назначение, и изучать их надо отдельно, а не вместе.

— А что с расшифровкой? Той, что перевернёт все представления о магии. Вы не догадываетесь, о чём вам хотел сказать мой отец?

— Я уже говорил тебе, что не знаю. Ни строчки по существу, — Морозов развёл руками. — Он только сказал: мол, приезжайте, покажу, такое письму не доверишь. И что при нём человек, который с лёту читает древние письмена, один такой на всю империю. Я собирался. Не вышло, — он помолчал. — А что это был за человек у него? Ты-то знаешь?

— Ушинский, — сказал я, решив, что могу раскрыть эту тайну. — Георгий Николаевич. Мой домашний учитель. Учил нас всех: меня, братьев, сестру. А с отцом они всё время ездили в экспедиции в колонии, на месяц, на два.

Морозов повторил фамилию про себя, шевеля губами.

— Не слышал. Твой отец ни разу его не упоминал. Писал просто: человек, который живёт у меня, читает с лёту, и всё.

Значит, отец оберегал его даже в переписке с тем, кому отдал карту храмов.

Не знаю почему, но мне нравился этот старик. Нравилось, как он держит нож, как говорит «струсил» про себя, а не про других, как молчит, когда не может подобрать слов.

Я мог ему доверять, и я ему доверял, но не настолько, чтобы говорить лишнее. Я не собирался говорить ему, что Ушинский жив, что он уже тринадцать лет в плену у секты и что у меня в кармане лежат строки, перерисованные с его руки, а в Петербурге над ними сидит мой наставник.

— И что с ним стало? С твоим учителем.

— Пропал, — сказал я. — В конце августа. Отец месяц его искал, подключал полицию, армейских, весь остров поднял вверх дном. А через месяц, в последних числах сентября, убили всех, кто носил нашу фамилию. Кроме меня.

Морозов не ответил. Он взял нож и начал резать пирог, но так и не закончил, рука дрогнула, и мужчина отложил угощение.

— А мне рапорт вернули в сентябре того же года, — сказал он. — И через семь дней у меня в комнате переложили бумаги. Тогда я решил, что это про меня.

Потом он взял кружку с квасом, посмотрел в неё и поставил, не отпив.

— Выходит, не только про меня. Выходит, в те недели закрывали всё разом. Меня отодвинули, а твоего отца…

Морозов не договорил, и я не стал договаривать за него.

— Кто вам сказал про пожар?

— Сводка. А подробности — Григорьев, позже. Его тогда из губернского отделения перевели в Гатчину, а он как раз принимал участие в том самом сахалинском расследовании. До этого я его в глаза не видел, а тут поставили в пару, и мы с ним год проработали бок о бок, — Морозов усмехнулся. — Потому он и справки наводит через меня в колонии, а не через управление. Знает, что я бумаги не жгу и лишнего не болтаю. А про тебя, единственного уцелевшего из рода, за весь год ни слова. Молчун он.

«Молчун», — кивнул я про себя. Тринадцать лет носил в кармане кисет моего учителя, год работал бок о бок с человеком, что переписывался с моим отцом, и мне об этом ни слова. Работал, потом ушёл из ордена, вот и вся справка.