Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 4, страница 61 – Миф Базаров

Только между моим «Аристань» и его «Богу молиться» прошёл лишний вздох. А то и два. Может, не расслышал сквозь ветер. Может, был занят багажом. А может, услышал с первого слова и додумал недостающее там, где оно у него не с детства хранится, а записано.

Три объяснения, и все три подходят. Вот это и оказалось хуже всего.

Тогда я ещё раз прошёлся по верхнему слою, легко. Глубже нельзя, маг жизни пятого уровня почувствует давление, и тогда мне придётся объяснять, зачем инквизитор лезет в голову честному сапожнику. Да и не надо глубже. Мне нужно не его прошлое, прошлого я не вижу и никогда не увижу, нет у меня такого дара. Мне нужно знать, о чём он думает сейчас.

А думал он о том, о чём и положено думать в таком путешествии: сколько на этот раз запросят артельщики, хватит ли клеток, справится ли он с монстрами и о доме в «Точке», где его ждут жена и двое сыновей. Всё спокойно, всё по делу.

Так думает человек, у которого есть дорога и товар. И точно так же думает тот, кому эти мысли подложили сверху, чтобы я увидел именно их.

Восемь лет я решал такие вопросы за минуту. Дар, ремесло, в крайнем случае прямой вопрос и щуп в верхний слой. А тут стоял в двух шагах от человека и не мог знать наверняка, правду он говорит или нет.

Пробить я, конечно, мог. Но зачем? И так приметил достаточно, и теперь этого сапожника Кулагина узнал бы в любой толпе со спины.

— Ну, пойду прилягу, пока до колонн не дошли, — сказал я.

— А вы ещё никогда не проходили через портал в водном секторе?

— Нет.

— Тогда обязательно посмотрите, это стоит того.

— Посмотрю.

В проходе к каютам меня чуть не снёс Гена.

— Крепёж! — бросил он на ходу. — В «Братске» уж больно тихую погоду обещают, не к добру, надо ещё раз все крепления проверить.

И ушёл к своим машинам, а я направился в каюту.

Морозов сидел на нижней койке у стола и резал пирог. Корзина Клавдии Петровны стояла у него в ногах, и в ней оставалось ещё столько, что хватило бы на сутки в «Братске».

— Садись, перекуси, — сказал он, не поднимая головы. — Через час будем у портальных колонн, а потом можно прилечь отдохнуть, до материка ещё часа четыре.

Я сел напротив и взял кусок пирога.

Мы остались одни, и я решил вернуться к вчерашнему разговору об отце. К тому, что сам же и оборвал фразой про крепкое пиво. Ушёл не потому, что не хотел, а потому, что не хотелось говорить об этом при Гене, при половом, под чужой гомон. Гена сейчас наверху, возится со своим грузом, и до перехода он оттуда не вылезет.

— Анатолий Георгиевич, письма отца сохранились?

Морозов отрезал ломоть, отложил нож и только потом поднял голову.

— Сохранились. Все до единого, я бумаги не жгу. Вот ведь как бывает: сегодня мусор, а через десять лет — единственное, чем хоть что-то докажешь.

— А где они?

— В мастерской в Балтийске, в нижнем ящике верстака, в жестянке из-под чая, — он сдвинул очки на переносицу и посмотрел на меня сквозь стёкла. — Ты меня прости, парень. Мы же утром заходили в мастерскую за грузом и за твоими сумками с оружием. Ты в трёх шагах от того ящика стоял. А мне и в голову не пришло фотографии отдать.

Три шага. Вот сколько сегодня утром было между мной и отцовским почерком. От отца у меня остался кожаный футляр с баронским гербом, тот, что Пётр подобрал на пепелище, — и всё. Ни строчки, написанной его рукой.