Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 4, страница 51 – Миф Базаров

Морозов снял очки со лба, посадил на переносицу и посмотрел на меня сквозь стёкла, длинно, как смотрят резьбу на просвет, сорвана или держит. Потом вернул очки на лоб.

— Гена.

Моисеев молча стряхнул полотенцем крошки с тарелки, где лежали пироги. Кот запрыгнул на подголовник и перестал жмуриться.

— Ты ведь нас видишь, парень, — вдруг сказал Морозов. — Обоих. От самых ворот увидел и весь чай сидишь и решаешь, что теперь с этим делать. Оружие не достал, и на том спасибо. Вопросов не задал, за это отдельное. Дальше я сам, чтобы ты не мучился.

Он отставил кружку и спокойно сказал:

— Мы не из этого мира.

— Знаю, — сказал я.

Морозов кивнул. Похоже, другого ответа он и не ждал.

— Значит, худшее позади, — он поднялся и снял с гвоздя пиджак. — Только не здесь.

— А где?

— На углу. Разговор длинный, а к длинным разговорам у меня положено пиво.

Моисеев отставил кружку недопитого чая с видом человека, дождавшегося своего часа.

— Кэп, у нас завтра погрузка утром.

— В шесть. Потому и на угол, а не площадь.

— Я это к тому, что до девяти меня Клавдия Петровна отпускает, — Гена уже развязывал тесёмки фартука. — А сейчас пятый час. Целый вечер казённого времени, и всё по уговору.

— По уговору ты один ходишь. С гостем — это уже приём.

— Вот и я говорю: приём. За приём не спрашивают.

Как-то само получилось, что, не сговариваясь, мы решили продолжить разговор уже не в мастерской.

Гена накрыл двигатель холстиной. Морозов выключил приёмник. Кот вышел из ворот первым, сел на бочку под навесом и остался на хозяйстве за старшего. Сумки и чехол я оставил в мастерской за верстаком, сверху лёг плащ, и понял я это уже на пустыре, когда возвращаться не имело смысла. Вдоль забора, мимо кранов и сухого дока, потом набережная с её мазутом и рыбой, потом угол, и вот перед нами уже стоят три кружки, а половой уносит поднос.

Вывеска обещала пенное и больше ничего. Внутри дым стоял слоями, кабак оказался большим, столов на сорок. Грузчики, матросы, конторские в нарукавниках. Гомон стоял такой, что выловить в нём слово с соседнего стола было просто невозможно.

Моисеева тут знали. По дороге он свернул к столу у бочек, где сидели четверо здоровенных мужиков.

— В полшестого, — донеслось до меня. — Все четверо. В шесть уже погрузка. И Сеньку не бери, он мне в прошлый раз ящик уронил.

— Будем, Иваныч.

Мужчина вернулся и развалился на лавке так, что стало ясно: его рабочий день закончился.

Рыбу принесли жареную, мелкую, горкой на общем блюде. Я снял пробу, понравилась, и буквально за минуту приговорил первую треть, запивая пенным. Хмелеть маг жизни может только с собственного разрешения, а разрешения я себе не давал.

Два ровных фиолетовых контура сидели напротив меня и тоже ели жареную рыбу.

— У меня один вопрос, — сказал я, когда половой отошёл. — Остальное потом. Что стало с хозяевами тел?

Морозов не удивился. Похоже, он ждал этого.

— Гена, начинай. У тебя короче.

— У меня короче, — согласился Моисеев и вытер жирные пальцы о хлеб. — Красный тиф. Он в тот год полгорода выкосил. Барак при заводе, в огненном секторе миров, тридцать душ в два ряда. Хозяин мой помер под утро, при фельдшере, а я, выходит, в ту же минуту на его место и заехал. Очнулся уже в холодной, среди готовых.

Он произнёс это так, будто рассказывал, как менял прокладку.