Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 4, страница 16 – Миф Базаров

— Наколка, щупальце? — спросил я.

— Ага, такие же, как мы в среднем форте видели у сектантов, когда брали их, — Захар сжал рюмку так, что я на миг усомнился в толстом стекле. — Тогда и понял, что Санька влез туда, куда не следовало, а тебе можно верить, ты у этих уже поперёк горла.

— Ты считаешь, что твой племянник в секте?

— Я знаю, что наколка та же, — спокойно сказал мужчина. — Остальное думай сам. Это по твоей части.

По моей. И я прекрасно помню наш разговор, но тогда Снежный его называл родственником жены, теперь понятно, просто не хотел раскрывать все карты. Вопрос был в другом — живой или уже пустой, свой или уже чужой. Было видно, что Захара это грызло изнутри посильнее любой родовой опалы. И я, кажется, только теперь до конца понял, что двигало этим скупым молчуном с самого нашего знакомства.

— Расскажи про «Братск», — попросил я. — Не по справочникам.

— Водный сектор, дальнее кольцо. Порт, верфи, промыслы, один пустынный материк. Но мир для империи важный, он стоит на острие обороны внешнего кольца. Поэтому военных там всегда больше, чем простых жителей. Я гостил у Санька однажды, когда он ещё там служил, — Захар взял небольшую паузу. — Он меня возил тогда далеко в пустыню, за сутки пути от побережья. Там стоят три пирамиды. Восьмигранные. Глушь такая, что о них и местные не всякие знают.

— Три? — переспросил я.

— Три.

А положено по одной. Один храм на один мир. Я отложил это в ту же копилку, куда уже легли инквизиторские плащи в крепости и приказ в чужих головах. Копилка полнилась быстрее, чем я успевал разбирать все эти странности из неё.

Но улики уже вели меня в «Братск».

— Кто он по дару, твой племянник?

— Вода. У Жиминых чередуются две стихии: земля и вода, хотя маги жизни тоже бывали.

Я попробовал зайти шире, про другие ветви, про имения. Блеснул тем, что выудил в архиве: именьице под Петербургом, одна строка в описи, которая не вязалась с остальным.

— Впервые слышу, что у нас есть такое, — Захар пожал плечами, и я услышал в этом не увёртку, а честное незнание. — Запрет на посещение большой земли император снял лет семьдесят назад. Я туда ни разу и не съездил. Чего я там не видел? Забот и здесь хватает. Кто из наших ездил, не скажу, не знаю. Про имения вообще спрашивай бабушек, сестёр Кирилла. Они знают. И то не поручусь, что всё.

На этом он и закончил. Разговор вышел странный: я узнал за вечер больше, чем за пять дней в архиве, но вопросов стало ещё больше.

Спать оставалось часа два. Я допил, поблагодарил и пошёл выбирать купе.

Портал между «Ярцево» и «Павловском» прошли ранним утром, я почуял его сквозь сон, мурашками по коже и фиолетовым отсветом за стенкой, повернулся на другой бок и доспал своё. К вокзалу состав подкатил к девяти утра.

«Павловск» — мир курортный, и вся его жизнь жалась к побережью, небольшие городки, дачи, окружная железнодорожная ветка вдоль всего берега. Скоростная же магистраль проходила напрямик, через середину материка, по выжженной степи, и вокзал стоял посреди этой степи оазисом: пальмы вдоль путей, вода в каналах, белые корпуса под черепицей. Здесь сходятся три больших линии: на «Точку», на «Ярцево» и на «Серов». Павловский вокзал был знаменит на всю империю своим стеклянным куполом над перронами, чугунным кружевом. Из-под свода слышалась музыка, не то репетиция, не то запись, звук гулял по вокзалу как в оперном зале. Здешним хозяйством род Захара дорожил, и это чувствовалось в каждой мелочи этого музыкального строения.