Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 4, страница 10 – Миф Базаров

Разведка молчала о главном — о том, кто вложил ей приказ. Оставался единственный след, сам этот кто-то тоже прошёл через крепость, живым человеком, мимо живых часовых.

Смены Рогов поднял обе: утреннюю, что провожала разведгруппу, и вечернюю, к чьему посту группа должна была вернуться.

Утренняя оказалась чиста. Я прошёл всех по верхнему слою — ни шва, ни заглаженного места, ни одной чужой тени. Группа вышла в семь ноль-ноль, штатно, своим ходом, и больше в то утро у ворот ничего не случилось. Прикопаться не к чему.

А вот с вечерней мне повезло. У старшего смены память в том месте, где полагалось быть вчерашнему вечеру, оказалась заглажена. Не стёрта, а лишь заглажена, как заметают след метлой: вроде и ровно, а видно, что рука прошлась. Старший помнил, как заступал, помнил ужин, помнил пересменку. А кто и как прошёл через ворота в те часы — из памяти вынули, края подрубили.

Копаться в затёртом я не стал, обошёл по самому краешку, куда чужая рука не полезла, потому что незачем. И на самом этом краешке кое-что осталось. Фигура в стороне от пропускного пункта. Боец на голову выше прочих, руки чуть не до колен, стоит и курит.

Я отпустил старшего и выглянул в коридор, обращаясь к коменданту крепости:

— Есть у вас боец ростом на голову выше любого в гарнизоне, руки длинные, сутулый, а ещё он иногда курит у ворот?

— Из третьего взвода это, — комендант даже не задумался. — Как его… каланча. Федотов, сапёр. Он весь день вечно у ворот околачивается.

— Зови.

Вскоре в допросную вошёл Федотов, пригнувшись под низкой притолокой. Он был и правда каланчой. Сел, куда показали, сложил длинные руки на коленях. Смотрел на меня без страха, с тем спокойным любопытством, с каким глядят люди с чистой совестью.

— Вчера под вечер у ворот стоял? Курил?

— Стоял. Я там всегда стою, — Федотов пожал плечами. — А что?

— Ничего. Смотри на мою переносицу и не думай ни о чём.

Я положил ему на виски свои ладони и начал задавать наводящие вопросы, ловя в голове образы. Газлайтер тут явно не побывал. То ли не заметил долговязого в стороне, то ли рассудил, что курящий от скуки сапёр не в счёт. Зря.

Память у Федотова оказалась ленивая, вечерняя, скучающая, и в этой скуке между затяжками отпечаталось: через пропускной пункт прошли люди. В плащах. В чёрных, инквизиторских. Шли со стороны мёртвого города, пешком, не таясь, и свернули вглубь, к станции. Сколько их — двое, трое, больше — Федотов не считал, ему до них дела не было. Лиц не разглядел: к нему были боком. А что разглядел, уже плыло, теряло края, растворялось.

Так память и работает. Она не хранит в себе лишнее — форматирует. Ночью, во сне, перебирает прожитый день и раскладывает по папочкам, что-то оставляет, а остальное в труху. Плащи Федотову важными не показались, мало ли кто ходит через ворота. Спал он крепко, и во сне память ужала увиденное до одного образа: «плащи». Прошли какие-то в плащах. Ни лиц, ни числа, ни походки. Туман.

И туман этот с каждой ночью будет становиться всё гуще и гуще. Ещё ночь-две — и от «плащей» останется лишь голое место, а долговязый честно скажет, что ничего особенного не видел. Часы работали против меня, и с каждой ночью работали всё верней.

Я убрал руку. Сложить удалось немного, но и того, что сложилось, хватало с лихвой.