Книга Святой сатана, страница 43 – Анатолий Леонов

— Мария Ивановна, тебе есть что сказать?

— Нет, государь мой.

— Тогда иди с Богом и жди. Тебя это тоже касается, Гаврила Андреевич, – сообщил он Хлопову, обратив внимание, что тот невзначай сел обратно на лавку.

— Ага, – суетливо кивнул головой Хлопов и, подхватив племянницу под локоток, вышел с ней из горницы в сени.

— Иван Яковлевич, – кивнул Шереметев дьяку, – тащи сюда врачей иноземных.

Доктор Валентин Бильс и хирург Иоганн Бальцер вошли молча, учтиво поклонившись на европейский манер.

— Ну, господа, как прошло освидетельствование бывшей царской невесты Марии-Анастасии Хлоповой?

Голос Шереметева был предельно вежлив, сух и деловит. Именно так он предпочитал общаться с иноземцами. Язык этот выработался у него за долгие годы дипломатической службы.

— Девица осмотрена нами со всем тщанием, – ответил доктор Валентин с сильным немецким акцентом.

— И каково заключение? – поинтересовался Богдан Глебов.

— Оно предельно коротко, – ответил Иоганн Бальцер с низким поклоном, – Марья Хлопова во всем здорова!

— Как же так, любезные мои? – делано удивился Шереметев, вынув из вороха бумаг, лежащих на столе, документ, скрепленный черной печатью Аптекарского приказа, – не вы ли несколько лет назад заявили, что Мария Хлопова к царской радости непрочна и к детородию неспособна!

Бильс и Бальцер, переглянувшись, внимательно изучили предъявленный документ, возбужденно переговариваясь на фламандском языке.

— Ну что? – спросил Шереметев, кидая грамоту обратно на стол.

— А то, господин, что это есть наглая ложь.

— То есть?

— Ни желтуха, господин, ни расстройство желудка, проистекшее от неуемного потребления сладостей, к опасным болезням не относятся. Тщательно изучив трактаты «О природе человеческого семени» Абеллы, «О женских болезнях» и «О составлении лекарств» Тротулы, мы заключили, что плоду и чадородию от того порухи не бывает! О том и заявили его сиятельству, начальнику аптекарского приказа Михаилу Салтыкову.

— Значит, документ подделан? – задал докторам очередной вопрос почти не скрывающий своего торжества Шереметев.

— Абсолютно, господин!

— Кем? Кто мог осмелиться на крамольное деяние против государя и его семьи?

— Мы не знаем, господин. Очевидно, герр Салтыков? Он один был в курсе всего.

Боярин с улыбкой на лице оглядел своих молчаливых товарищей, из которых только Богдан Глебов знал все секреты проводимого расследования. Однако слово «крамола», прозвучавшее во всеуслышание, заставило на время прикусить языки и тех, кто, возможно, не был согласен со столь скоропалительными выводами боярина Шереметева.

— Ну что, государи мои? Дело ясное? Думаю, сегодня дьяк Иван Непейцын вместе с докторами Бильсом и Бальцером подготовят все бумаги, а завтра мы соберемся здесь и подпишем их единомысленно, на чем, с Божьей помощью, дознание наше к общей радости будет завершено!

Сидящие за столом переглянулись и согласно закивали. А что было еще говорить? Дело сделано. Зло раскрыто! Справедливость восторжествовала!

В то же время, когда Федор Шереметев на следствии воздавал должное Михаилу Салтыкову за содеянные им преступления, в Песьей слободе, в кабаке на Мироносицкой, у восьмидесятиведерной кади стоял полуживой от страха и опасений за свою бессмертную душу Маврикий, тайно творя молитвы Исусу Христу и Богородице.