Книга Святой сатана, страница 40 – Анатолий Леонов

На Руси спешить никогда не любили. Скоро хорошо не родится. А надо, чтобы хорошо! Потому осмысленность и вдумчивость в делах считались непременным условием получения лучшего из возможного. Ну, если, конечно, этому обстоятельству ничего не мешало!

Едва отстояв утреннюю службу в Троицком соборе, шел Богдан Матвеевич Глебов в монастырскую аптеку – взять для себя любое средство от зубной боли, которым его еще не пользовали сколь не расторопные, столь и невежественные слуги. Веред разнес щеку, скрыв левый глаз за огромной опухолью, адская боль не давала уснуть до рассвета. И длилось это не день и не два, а с тех пор, как обоз дознавателей вместо Нижнего Новгорода повернул к Великому Устюгу. Измученный царский ясельничий выглядел мрачнее собственной тени, под стать было и расположение духа.

— Государь мой! Что же мимо идешь и не здравствуешь старого инока в святой обители? – услышал он за спиной скрипучий голос.

Старец Иов стоял посередине монастырского двора, опершись всем телом на суковатую клюку и насмешливо взирал на хворого вельможу.

— Виноват, отче, не заметил, – буркнул Глебов, кивнув головой в знак приветствия.

— Осторожно, сын мой, движение без смысла лишает сознание горизонта, и тогда человек не видит того, что видеть должно!

Глебов смерил монаха угрюмым взглядом.

— А ты кто такой дерзкий?

— Я не дерзкий, я – древлий! – улыбнулся старик в ответ. – А звать меня – раб Божий Иов, чернец.

— Иов? – переспросил ясельничий, хмурясь от боли. – Не ты ли излечил от недуга девицу Марию Хлопову?

Иов покачал головой.

— Лечит Господь, я презренный, вижу лишь промысел Божий!

— А что ты еще видишь?

— Немного. Вижу, зуб у тебя болит!

— Ну то не великое прозрение, а что промысел говорит?

Вместо ответа старец с неожиданной силой ударил вельможу открытой ладонью по больной щеке, едва не сбив его с ног.

— Ты чего, дед? Разум помутился? – завопил Глебов, хватаясь за горящую щеку. – Ты на кого руку поднял?

— Погоди голосить, государь, – невозмутимо отмахнулся Иов от нависшего над ним обиженного царедворца, – лучше скажи, как твой зуб?

Вопрос оказался неожиданным. Глебов замер на месте, отнял руку от щеки и внимательно прислушался к своим ощущениям. Зуб не болел. Совсем. Впервые за несколько дней ничего не мешало, не ныло и не дергало. Даже опухоль спала, открыв левый глаз. Осталось только чувство легкой натуги и холода в некогда больной челюсти.

— Как ты это сделал, отче? – спросил мгновенно остывший от гнева Глебов.

— Ударил тебя по щеке. Или забыл? – усмехнулся Иов и, не произнеся больше ни слова, медленно побрел в свою келью, стуча по деревянному настилу суковатой палкой.

В то же время, когда Богдан Матвеевич Глебов столь чудесным и неожиданным образом излечивался от своей хвори, на холме у сторожевой башни сидели, примяв расстеленной епанчой высокую траву, отец Феона и Федор Шереметев.

Боярин задумчиво глядел на водную гладь Юга, плещущегося у подножия монастырского холма.

— Помнишь Ржев, Гриша?

— Хотел бы забыть! – невесело ухмыльнулся Феона, бросив на приятеля короткий взгляд.

— Напомни, как звали казачка, который весточку от нас из Ржева в Москву доставил?

— Чоботок.

Шереметев покачал головой, не отрывая взгляда от реки.

— Вспомнил. Отчаянный храбрец! Жив – нет?