Книга Гейне. Двойная игра, страница 60 – Анатолий Леонов

Как только военнопленные попадали на территорию лагеря, прямо у ворот производился обыск, при котором изымались часы, бритвы, ножики, плащ-палатки, одеяла, вся хорошая обувь. После этого они без всякого учета загонялись в холодные раскрытые бараки, совершенно не приспособленные для жилья. Людей в них набивали настолько плотно, что выйти тому, кто вошел первым, не было никакой возможности. Земляной пол настолько был размешан, что ноги утопали в месиве до голенищ. Люди спали друг на друге в три яруса. А когда начались морозы, то спавшие внизу насмерть вмерзали в грязь.

Никакого освещения не было. Естественные надобности справляли здесь же. Ночью в бараках стоял смрад, стоны больных и раненых, которых было очень много, притом что медицинской помощи не оказывалось.

Больные тифом, дизентерией, раненые находились вместе со здоровыми, последние массово заражались от них.

В день умирало до трехсот человек. Каждое утро из всех бараков умерших, раздетых догола, вытаскивали во двор, где они валялись до тех пор, пока их не увозили специальные команды могильщиков. Хоронили тут же, за лагерем, в бесконечно длинной, напоминающей ров могиле, которую по мере заполнения трупами удлиняли еще больше. В конце концов она протянулась вдоль ограды лагеря длинной лентой. К январю немецкое командование навело относительный порядок в своем «хозяйстве», но жизнь и быт заключенных от того не сильно облегчились.

Лагерные охранники не собирались церемониться с новичком. Для них он был обычным заключенным, одним из десятков тысяч, проходивших через их руки. Сначала они загнали его в душевую, потом в «вошебойке» пропарили его одежду, но почти ничего из верхней одежды не вернули. Взамен выдали рваный ватник и стоптанные солдатские сапоги с оторванными каблуками. На его робкие протесты разразились нецензурной бранью и угрозами, но белый шарф, связанный женой, почему-то решили отдать. При этом говорили они по-русски. С первых шагов в лагере Гейне отметил для себя, что немцы здесь — только внешняя охрана, состоявшая из матерых эсэсовцев, а все комендантское управление и лагерная полиция состояли из славян и прибалтов. Особенно много было литовцев и украинцев, отличавшихся свирепостью и особой садистской жестокостью.

Полицейский — судя по акценту, эстонец — завел Гейне в барак и больно ударил резиновой дубинкой по спине.

— Двигай, не стой в дверях.

Гейне сделал шаг вперед и осмотрелся. Деревянный сарай был не утеплен. Без печей, полов и почти без потолков. Внутрь его легко проникала вода, снег и холодный зимний ветер. Людей было так много, что они невольно напоминали копошащихся на гниющем трупе опарышей. Но это были люди! Русские люди, низведенные фашистами до положения бессловесных скотов. Многим из них не хватило места на нарах, и они, словно звери, валялись прямо на полу. Среди них было много раненых и больных. Прямо у дверей лежал умирающий. Дверь на пружине била его по голове всякий раз, когда кто-нибудь входил в барак. Демьянов наклонился и попытался отодвинуть больного в сторону. Эстонец по-русски безразлично прокомментировал его усилия:

— Не тронь его. Все равно сегодня сдохнет.

Возмущение и ярость на короткий миг затуманили сознание Гейне. Он невольно сжал кулаки, но, сделав над собой усилие, сдержался. Гнев — проявление сильной душевной боли, за каждой сильной болью скрываются невыносимые переживания. Но русский разведчик Гейне не имел права на подобные проявления! Пусть на время, но его сердце должно было превратиться в камень.