Книга Заклятие страхом, страница 24 – Борис Саркисов

— Да, я не признаю, — наконец прорвало его, — я даже презираю храмы и церковников.

— Ишь ты, боголюб наизнанку! Бога признаешь, а церковников под зад? — Феликс глянул на Милену, как бы ища сочувствия и понимания, но она растерянно пожала плечами. Он беспокойно поерзал в кресле и нервно кашлянул. — Вот истинное лицо твоего человечка, которого ты взяла под свое покровительство. Он презирает церковников! Боже, спаси душу павшего! А ты, дорогая хозяюшка, по головке его гладишь, потчуешь, глядишь, кровать с ним делить начнешь.

Она несколько секунд смотрела ему в глаза с рассеянно-задумчивым выражением.

— Помолчи, иначе… наконец бросила она.

— Что иначе?

— Иначе выставлю тебя из дома.

В эти минуты Эдвард выглядел растерянным и угнетенным. Он чувствовал себя оскорбленным, осмеянным, но молчал, не отрывая взгляда от развалившегося в кресле человека со шрамом на подбородке, будто хотел запечатлеть его образ. В его лице, в этих крупных заостренных чертах он находил что-то отдаленно знакомое, однако не мог припомнить, кто он такой и где мог видеть прежде. В то же время Эдвард понимал, что Феликс с его внушительной вальяжной внешностью мог в свое время расположить к себе Милену, и присутствие чужого мужчины в доме раздражало его, почему и прибегнул к тактике унижения.

Память Эдварда продолжала шарить в закоулках мозга, и смутные мысли и догадки привели его в изумление: не тот ли перед ним человек, с которым связаны некоторые горькие воспоминания о своих юных годах? Головастик… Этим прозвищем окрестил Эдварда кто-то из отцовского окружения. Не он ли это? Несколько раз он задавал себе этот вопрос, словно пытаясь заглянуть в прошлое через призму прежних лет. Головастик… Не он ли похаживал к ним в дом, приносил с собой водочку, и они с отцом, запершись в комнате, о чем-то долго шушукались? И этот шрам на подбородке… Он вспомнил, как отец в кругу своих сомнительных дружков под общий хохот рассказывал, как его молодой сотоварищ как-то полез на соседскую кобылу, а та возьми и лягни его так, что на всю жизнь оставила отметину на подбородке. Теперь сходство не вызывало у Эдварда никакого сомнения. Ему должно быть уже за пятьдесят лет. Он и тогда, в пору юности Эдварда, испытывал особое удовлетворение унижать насколько возможно всех и каждого. Эта мысль породила другую: не поддерживает ли он до сих пор связи с Ремом? Только от него Феликс мог узнать, что Эдвард последние годы своего тюремного заключения провел в лечебнице для душевнобольных.

Феликс продолжал с холодным вниманием разглядывать Эдварда, даже не подумывая о капитуляции. Он перебросил взгляд на хозяйку.

— Гони его, Милена, поганой метлой, не позорь свое честное имя. От этого шизика можно ожидать любой пакости. Убийцы, всем известно, не перерождаются. И еще… Не хочу, чтобы он нагло и беспардонно вторгался в нашу личную жизнь.

Прежде, чем Милена успела возразить, Феликс вскочил с кресла и, движимый желанием показать кто есть кто в этом доме, порывисто притянул и прижал ее к себе. Милена попыталась вырваться. Когда же он запустил свои ладони под ее ягодицы, ее лицо вдруг вспыхнуло краской, сузившиеся глаза метнули на него испепеляющий взгляд. Но выскользнуть из его цепких объятий ей не удалось. Чувствуя, что силы слишком неравны, она уперлась ему в грудь ладонями, отчаянно пнула его коленкой между ногами и отпрянула. Феликс вскрикнул и, облокотившись о край стола, замер от боли.