Книга Восхождение Морна. Том 10, страница 87 – Сергей Орлов

Гребень был женский.

Я повертел его в руках, провёл пальцем по недорезанному пламени и положил обратно, точно на то же место. Любопытно, для кого угрюмый мужик по вечерам вырезает женский гребень с огненным узором…

Мира бесшумно прошла вглубь дома и откинула занавеску в дальнем углу, за которой обнаружился аккуратно застеленный топчан.

— Тут жила женщина, — сказала она, оглядев угол. — Гребень, тряпьё сложено по-женски, постель заправлена. Но… её как будто давно здесь не было.

Вот и первое подтверждение причастности Ермила. Он действительно укрывал у себя послушницу бога Пепла.

Тихон стоял посреди комнаты и медленно поворачивался вокруг оси, обшаривая взглядом стены, и чем дольше смотрел, тем сильнее вытягивалось лицо, будто из него потихоньку выпускали воздух.

— Погодите-ка, — пробормотал он. — Погодите…

— Что?

— Образок где? — Старик подошёл к полке у окна и ткнул пальцем в пустое место, где на некрашеном дереве темнело пятно от давно стоявшей вещи. — Тут образок стоял, медный, пламя в круге. Дедовский ещё. Ермил его пуще всего берёг, я сколько раз видел, зайдёшь, а он тряпочкой его протирает.

Дальше Тихон пошёл по дому, перебирая вещь за вещью, и почти сразу начал называть, чего недостаёт. Из сундука пропал зимний кожух, куда-то делся дорожный мешок с приметной латкой во весь бок, а на крюке у двери, по словам старосты, годами висел охотничий нож с красивой рукоятью, и вот теперь его тоже не было.

— И серьги, — глухо добавил Тихон, стоя над раскрытым сундуком. — Тут короб был малый, берестяной, а в нём серьги серебряные, от матери остались. Он их для невесты берёг.

Старик тяжело опустился на лавку и посмотрел на меня снизу вверх. Губы дрожали.

— Ушёл. — хрипло проговорил он. — Взял, что сердцу дорого и ушёл… Господин, да что ж это деется? Это что же выходит, он…

Слова «жрец пепла» у него в горле не поместились. Тихон только сокрушённо склонил голову, будто само это сочетание могло накликать беду, произнеси он его вслух под этой крышей.

Я ещё раз обвёл взглядом дом, дособирая картинку до конца. Выходило, что всё это время жрец жил в деревне под маской нелюдимого одиночки, к которому не заходят без крайней нужды и рядом с которым не вертятся лишние свидетели. Красиво, ничего не скажешь.

Собрался он спокойно, без суеты, ничего не швырнул впопыхах, всё уложил с толком и оставил дом в том виде, будто вышел на часок и скоро вернётся.

Я на своём веку насмотрелся, как съезжают люди, которых их гонит настоящий страх: после них остаётся разгром и половина добра под ногами. Тут же царил холодный, продуманный порядок. Так собирается не тот, у кого душа в пятках. Так собирается тот, кто давно держал мешок наготове у двери и просто дождался повода его подхватить.

Смотреть в доме было больше не на что, поэтому я вышел во двор, кивком позвав Миру за собой.

Двор рассказывал ровно ту же историю. Поленница аккуратно сложена, топор загнан в колоду по самый обух, под навесом у стены висели силки, рядом стояла пара вычищенных и смазанных капканов. Хозяин берёг своё хозяйство и уходить насовсем точно не собирался. Во всяком случае, до того момента, когда на его горизонте нарисовалась наша компания.

Я прошёлся вдоль забора, приглядываясь к земле. У калитки грязь была разворочена, кто-то тут явно топтался, и не раз. Только вот кто, когда и куда потом делся, земля рассказывать отказывалась: ночной дождь размесил всё в кашу, и на месте отпечатков стояли теперь мутные лужицы. Следы вроде и есть, а читать в них нечего. Будто кто-то плеснул на улику воды из ведра, а сверху ещё и притоптал для верности.