Книга Восхождение Морна. Том 10, страница 39 – Сергей Орлов

Безумец, говорит, поорёт про конец света на площади, соберёт вокруг себя десяток таких же чокнутых, и кончится всё либо обычной дракой, либо больничной палатой для буйных.

Настоящий вожак другой. Тихий, обаятельный, из тех, кто посмотрит тебе прямо в глаза, скажет пару правильных слов, и через пять минут ты будешь в полной уверенности, что он единственный человек, который тебя по-настоящему понимает.

А дальше всё идёт по накатанной. Сперва он окружит тебя заботой и вниманием, потом незаметно подкинет мыслишку, что весь остальной мир тебя в грош не ставит и только он понимает тебя по-настоящему.

Потом по ниточке, по волоску отрезает тебя от родни, от друзей, от всех, кто способен сказать поперёк хоть слово, и делает это так мягко и осторожно, что ты сам ничего не замечаешь. А в один прекрасный день вдруг обнаруживаешь, что увяз в секте по самые уши.

И вот тогда, когда деваться уже некуда, он показывает настоящее лицо.

Так вот, под это описание Ермила не подходил совершенно. Грубый, как обух топора, и всё, что у него внутри, тут же без утайки лезло наружу и читалось на лице. Так что заговаривать зубы и заглядывать в глаза он умел примерно так же, как медведь — танцевать вальс.

Хотя, с другой стороны, кто я такой, чтобы судить с наскока? Этого Ермила я видел от силы час, да и то по большей части со спины, когда тот тихо напивался со своими друзьями. А Митяй прожил с ним бок о бок всю жизнь, в одной деревне, и явно не от хорошей жизни ткнул пальцем именно в него.

Так что прежде чем списывать его догадку в утиль, стоило бы разобраться, на чём она вообще держится.

Я промолчал, не перебивая, и парень, словно прорвав в себе какую-то плотину, зачастил дальше:

— В ту ночь, когда храм погас и пропала Зоряна, я своими глазами видел, как Ермила уходил в лес, по направлению к храму. А наутро всё и открылось, ну я и кинулся к людям, кричу: Ермила там был, Ермила ночью к храму ходил! А мне никто и не поверил. Он же охотник, ему по лесу шастать что днём, что ночью дело привычное, вот он и отбрехался, будто зверя всю ночь выслеживал. Ему тогда поверили. А он с того самого дня нас с матерью и взялся изводить, проходу не давал, будто мы ему чем насолили.

Парень сглотнул, перевёл дух и поднял на меня глаза.

— Это он жрец Пепла, понимаешь ты или нет? Он, и больше некому! Не сестра, она же светлая была, чистая, она в своего Бога Огня всей душой верила. А этот, злой, он там был в ту ночь, он храм и погасил, он Зоряну и сгубил. А его все покрывают, потому что при старосте правая рука, потому что охотник, потому что мужик уважаемый. Один я правду знаю. Один на всю деревню!

Я внимательно слушал и пытался сложить в голове всё, что выложил передо мной парень. И получалось, если честно, негусто, потому что всё его обвинение держалось исключительно на личной неприязни да на том, что в ту ночь Митяй заметил охотника в лесу. Причём заметил даже не у самого храма, а просто бредущим в ту сторону, что при всём желании ничего не доказывало.

Понятно, почему тогда поверили Ермилу, а не девятилетнему пацану, который только что лишился сестры и вдобавок услышал, что та якобы спуталась с тёмным богом. На месте деревенских так поступил бы любой: с одной стороны взрослый уважаемый мужик, с другой обезумевший от горя мальчишка. Тут и выбирать не из чего.