Книга Восхождение Морна. Том 3, страница 111 – Ярослав Чичерин, Сергей Орлов

— И твои могут сбросить это давление?

— На время. Они снимают напряжение, дают ей нормально спать, нормально есть, нормально ходить и не скручиваться в клубок посреди улицы. Но это не лечение, Артём, это костыль. Единственное настоящее лекарство — использовать дар по назначению. Поглощать урон, давать ему работу. А она не может, потому что боится. И получается замкнутый круг, за которым я наблюдаю и не могу его разорвать: боится использовать дар, дар копит энергию, энергия причиняет боль, от боли она боится ещё сильнее.

— Подожди. Она живёт в Академии, в Верхнем городе. Зачем ей вообще спускаться сюда? Ты что, не можешь сама отнести?

— Так я и ношу! — Надежда вцепилась пальцами в край прилавка. — Каждые три дня, как по часам, сама поднимаюсь в Академию и отдаю ей из рук в руки.

Она тяжело выдохнула и провела ладонью по лицу.

— До меня зелья варил местный травник, но его работа была… грубая, скажем так. Держала, но еле-еле. Когда я приехала в Сечь два месяца назад, то первым делом взяла её рецептуру на себя. Подобрала нормальный состав, наладила график. Она ни разу за это время не спускалась в Нижний город, ей и не нужно было.

Надежда уставилась в столешницу.

— Но вчера я забыла. Увлеклась зельями для твоей партии, сидела до ночи над котлом, голова была забита пропорциями и сроками, и просто забыла. Спохватилась только к ночи, побежала наверх, а её уже нет. Ни в комнате, ни в библиотеке, нигде. Видимо, когда боль стала невыносимой и никто не пришёл, она решила спуститься сама. Ночью. Совсем одна…

Да уж… интересная получается история. Девочка с потенциалом S сидит в Академии на краю мира, жрёт зелья, блокирующие собственный дар, и боится малейшего чиха. Было бы смешно, если бы не было так тупо.

Хотя нет, не тупо, а скорее очень знакомо.

Был у меня когда-то ученик, Лёшка Сурин. Восемнадцать лет, метр семьдесят, шестьдесят кило весом. Быстрый, как плевок, удар правой такой, что мужики вдвое тяжелее падали и забывали, как их зовут. Я за двадцать лет тренерства видел тысячи бойцов, и этот был из тех, на кого смотришь и думаешь: ну вот он, наконец-то, тот самый.

А потом Лёшка зацепился на улице с каким-то бугаём, который оказался бывшим боксёром-тяжеловесом. Сто с лишним кило, кулак размером с Лёшкину голову. Ему хватило одного удара.

Лёшка очнулся в больнице через двое суток и с тех пор не мог драться. Физически мог, голова понимала, руки помнили, но стоило кому-то замахнуться ему в лицо, он зажмуривался, втягивал голову в плечи и превращался в мешок для битья. Тело просто-напросто отключалось.

Все говорили: списывай, сломанный товар, верни родителям. А я смотрел на этого пацана и видел не сломанного бойца, а запертого. Всё на месте, всё работает, просто замок заклинило.

Полгода с ним возился. Не орал, не заставлял стоять под ударами, не ломал через колено, как это любят делать кретины, которые путают тренировку с пыткой, а начал с малого. Сначала мягкие мячики в лицо, чтобы привык к движению перед глазами и понял, что мир не заканчивается. Потом подушки. Потом лёгкие, почти игровые шлепки открытой ладонью. Каждый раз чуть сильнее, чуть быстрее, но ровно настолько, чтобы он успел почувствовать «я справился» прежде чем испугаться.

К седьмому месяцу Лёшка стоял в спарринге как вкопанный и не моргал. Через два года взял национальный чемпионат. Через три стал чемпионом мира в своём весе и удерживал пояс четыре года подряд, пока не ушёл непобеждённым.