Книга Пустующий трон, страница 397 – Кен Лю

Именно поэтому она и приказала им переломать надгробия, раскопать тела своих родных и побросать кости в выгребные ямы. Когда подчиненные отказались, тан выборочно казнила нескольких, чтобы принудить остальных повиноваться. Это привело к бунту, который был жестоко подавлен. В результате оставшиеся мятежники отступили к зернохранилищам, угрожая уничтожить запасы продовольствия, если Кутанрово не сдастся. Она в ответ лишь посмеялась и сама сожгла склады, а с ними – и остатки повстанцев.

— Чтобы другим неповадно было, – ответила Кутанрово.

— Неповадно что именно? – не отступала Танванаки.

— Думать, будто у них есть выбор. Все должны знать, что покорность перед льуку – высшая мера добродетели, – страстно, без всякого почтения к правительнице, заявила Кутанрово, словно бы выступала перед большой аудиторией.

Теперь, куда бы ни отправилась Кутанрово, ее повсюду встречали как живое воплощение самого пэкьу Тенрьо. Наро и кулеки возносили хвалу за то, что благодаря ей льуку вновь почувствовали себя сильными, а местные, желая продемонстрировать лояльность, наперебой выражали свою любовь к этой страшной богине в обличье смертной. В честь Кутанрово возводили святилища, называли детей, а врагов обвиняли в том, что они оскверняют саму ауру тана.

— Они должны покориться, несмотря ни на что – ни на слова-шрамы, ни на свой язык, ни на предков или богов! – продолжила Кутанрово.

Гозтан аж передернуло. Она как будто перенеслась на десятки лет назад, в тот день, который всячески старалась забыть.

Гозтан преклонила колени возле постели, убранной на манер дара, опустив глаза, чтобы не видеть лица жестокого мужчины, возомнившего, будто бы он владеет ею. Этот человек сидел на краю кровати, и в поле зрения Гозтан попадали лишь его стопы.

Они стояли на низкой подставке, завернутые в духовный портрет.

Как же ей хотелось раздавить эти стопы, переломать все пальцы, заставить их обладателя, осквернившего самый священный предмет в доме каждого льуку – изображение последних вздохов предка, – выть от боли и молить о пощаде.

Но она не могла этого сделать. Была вынуждена стоять на коленях и терпеть ласки этого негодяя. От каждого прикосновения по коже бегали мурашки, но нельзя было выражать своего отвращения. Ни в коем случае нельзя.

Мужчина гладил ее по голове, как собаку. Дара закашлялся, и Гозтан напряглась, с ужасом ожидая, что же он сейчас произнесет на своем невыносимо грубом языке – языке, который ей нужно было выучить, если она хотела однажды одолеть пленителя.

— Я буду звать тебя Покорностью, – произнес капитан Датама. – Тебе нравится? Скажи мне.

— Это не путь льуку, – прохрипела Гозтан.

Танванаки, Воку и Кутанрово повернулись к ней.

— Это неправильно, – добавила она уже ровным голосом. – Из местных не сделать льуку. Этот план обречен.

— Кто сказал, что я собираюсь сделать из них льуку? – презрительно бросила Кутанрово. – Как, интересно, они станут льуку, если в них нет ни капли нашей крови?

— Тогда чего же ты хочешь?

— Я же объяснила: покорности. Как только они всецело подчинятся нам, то станут арукуро токуа, живыми мощами, движимыми лишь ветром нашей воли.

Гозтан зажмурилась. Картина, нарисованная Кутанрово, была отвратительна. Только морально уродливый человек мог сравнить подавление духа рабов путем осквернения их святынь с детской игрой и тайным искусством шаманов.