Книга Пустующий трон, страница 214 – Кен Лю

Управляя своим телом, как марионеткой, Джиа заставила руки и ноги двигаться, а глаза – наблюдать.

Она уменьшила огонь под конфоркой и отложила длинную ложку. Достала из клетки кролика и препарировала его: вскрыла кожу и разрезала мышцы, извлекла и взвесила органы, отмечая их цвет, запах, степень дегенерации и повреждений. Пометки она делала при помощи особого шифра – букв алфавита зиндари, видоизмененных и переставленных местами так, чтобы несвязные записи были понятны лишь ей одной. Даже рисунки она систематически искажала, чтобы никто без предварительных объяснений не понял, что на них изображено.

Затем Джиа начала прибираться в хижине. Останки кролика вместе с окровавленными тряпками и мхом уложила в специальный керамический котел; раздула мехи и поддала такого жара, чтобы даже кости превратились в пепел. Дважды вымыла клетку, затем тщательно вытерла ее. Задвинула ящики шкафов, разложила инструменты по местам, расставила пестики так, чтобы все указывали в одном направлении, сложила тетради ровными стопками. Все на верстаке лежало под нужным углом. Джиа прибиралась с патологической одержимостью. Нельзя было оставить ни единого следа, по которому можно было бы выяснить ее намерения.

Внезапно она застыла. Втянула голову в плечи, как будто готова была вот-вот выплеснуть отвращение и боль, комом подступившие к горлу. Перед глазами так и стояла мордочка мертвого кролика, не исчезая, куда бы Джиа ни взглянула. Его ужас, отчаяние и страдание не могли не вызывать сочувствия.

Джиа сорвала с лица маску, схватила чистую щетку для пыли, сунула ручку в зубы и крепко укусила ее, чтобы не закричать. Даже «плавникам дирана», патрулирующим снаружи, нельзя было позволить увидеть ее в таком состоянии. Она – императрица Дара, и спектакль должен продолжаться. В конце концов Джиа сумела взять себя в руки и продолжила тщательную уборку, пока от эксперимента не осталось и следа, пока в хижине не стало кристально чисто, пока кролик окончательно не растворился в прошлом, как будто никогда и не существовал.

Тогда она снова надела маску, вернулась к котлу, опять зажгла огонь и принялась мешать. По лицу текли слезы, пропитывая маску. Джиа убеждала себя, что это от пара.

Тюремщик отпер дверь камеры. Развернувшись, робко поклонился императрице и двум ее спутницам.

— Что-нибудь еще… госпожа? – шепотом спросил он, в последний момент проглотив слово «ренга». В таких делах императрица предпочитала сохранять анонимность.

— Нет, – ответила Джиа. – Оставьте мне ключи и не возвращайтесь. Я верну их, когда закончу.

Тюремщик снова поклонился и обеими руками протянул связку ключей. Одна из девушек забрала их.

Надзиратель вышел, заперев за собой дверь другими ключами. Едва только скрывшись за углом, он сразу прибавил шагу, чтобы поскорее убраться подальше от камеры, императрицы и ее спутниц.

В той камере, которую он только что открыл, содержался один из самых отъявленных мерзавцев во всем Дара, главарь банды торговцев детьми по прозвищу Скелет-Хохотун. Прежде чем злодея поймали, он успел похитить больше сотни детей, а также убил и покалечил десятки людей. Его казнь была назначена на осень, а до тех пор он содержался в отдельной камере столичной тюрьмы – самой надежной в Дара. Сюда заключали смертников со всех островов, пока их дела повторно рассматривались министром правосудия.