Книга Первенцы, страница 81 – Дарья Чернышова

«Знаю, – могла бы сказать она. – Я последней осталась у костра». Но что значило быть любимицей Матушки, «юной госпожой», если вот она, здесь, беспомощная, одинокая?

В старой сказке говорится, будто Первенец-Солнышко обозлился, потому что ему не досталось даров. А что, если с ним поступили так же, как с ней: одной рукой дали, забрав другой? На что теперь дорогие меха и парча, в которые наряжают госпожу Тильбе, если она ничего не видит?

— Я пришлю кого-нибудь тут посидеть, – сказал на прощание лекарь. – Отдыхайте.

И в то короткое время, когда рядом не осталось этих странных, чужих людей, она обратилась к Матушке вслух:

— Почему ты выбрала меня? – Никакого ответа. – Почему?

Тишина, темнота и неведение – вот и все ее девичье приданое.

Оказалось, зажившие раны порой болят к холодам. Вечерами, что становились все темнее, Гашек бродил по старому замку, прихрамывая на одну ногу. Время как будто умерло.

Иногда Гашек встречал Танаис или Бруно; они улыбались или кивали, словно точно знали, о чем он думает – хотя он вообще ни о чем не думал. Итку видел редко: под руководством Саттара она занималась плечом Куницы.

Громила-хаггедец оказался недурным врачевателем, и когда Гашек спросил, где тот всему научился, получил привычный ответ: «В плену». Далее следовал поток изобретательных ругательств, смысл которого сводился к тому, что Саттар не настроен на задушевную беседу. «Да я, в общем, тоже», – не обиделся Гашек.

От боли в зарубцевавшейся ране он выпил пару глотков душистого отвара, приготовленного для Куницы, решив, что с того не убудет. «Авни справлялся лучше, – вдруг вздохнул громила. – Какая же, так его растак, досада».

Хранителя очага похоронили на следующий день после бойни в осеннем лесу. За рвом у южной стены вырос рядом с десятком других безымянный курган. Странный наряд из веток и листьев, в котором Авни встретил ханзу в воротах, сожгли здесь же, у мутной воды, хранящей темные тайны.

В ту безумную ночь, последнюю в жизни хранителя, он, пьяный, несколько раз подходил к Гашеку на нетвердых ногах, чтобы повторить одни и те же слова: «Белая лошадь оседлана, конюшонок? Сдается мне, кто-то порезал подпруги». Мог ли Авни догадываться, что ему предстоит скоро умереть? Почему же так глупо, от руки перепуганной девчонки, лежа на сене посреди амбара? «Не тебе, сыну Гельмута Ройды, рассуждать о бесславной гибели, – заметил в ответ на это Бруно. – Без обид».

Мертвое время никуда не спешило, но дни исправно сменяли ночи, и однажды главарь снова позвал Гашека на старый погост. В вечернем сумраке среди курганов мрачными истуканами выделялись три темных фигуры. Едва Гашек приблизился, одна из теней отошла в сторону и преклонила колени – он узнал Немтыря. Ханзеец туго опоясался бечевкой, закопал ее длинный конец неглубоко в землю у самого рва и поправил узел на животе. Склонил голову, сделал странный жест правой рукой, коснувшись поочередно лба, груди и паха. Немтырь заметно нервничал, и Гашеку тоже стало зябко – слишком много всего случилось за последнее время.

При этом странном обряде присутствовали только мужчины – кроме Куницы, уже много дней не покидавшего комнаты. Не очень-то приятно думать о том, что у него там с Иткой, особенно теперь, когда она вроде как замужем. На месте Отто Тильбе Гашек по меньшей мере поскрипел бы зубами. «Но я не на его месте, – одернул себя он, – и надо об этом помнить».