Книга Первенцы, страница 156 – Дарья Чернышова

С головой погрузившись в хлопоты, она едва не позабыла о самом главном. Взяв очередной таз, Гисла вышла во двор и не направилась сразу к колодцу, а выбрала место, которое никак не увидеть из окон дома, и преклонила колени. Прогретая солнечными лучами почва ласкала кожу живым теплом. Гисла спрятала ком земли в кулак, коснулась по очереди лба, груди и чрева. Она здесь, с ними, Мать всех матерей – теперь все обязательно будет хорошо. Когда Гисла поднялась на ноги, у крыльца вдруг истошно залаял пес.

Она схватила вилы и побежала на лай: собака, которую Гисла завела после гибели мужа, рвалась с цепи, стремясь достать зубами приближающегося незваного гостя. Мужчина вел под уздцы вороную кобылу. Вилы вдруг стали слишком тяжелыми. Гисла знала этого человека и помнила эту лошадь. Без них ее могло не быть сейчас в живых.

Гашек изменился – будто бы окреп и в то же время осунулся. Он вырядился странно, не то как бродяга, не то как разбойник, а в длинной рыжей бороде поблескивало золотое колечко. Гисла покачала головой – наверное, это какой-то особый дар, всякий раз появляться прям-таки вовремя. Не тратя время на приветствия, вопросительно кивнула.

— Почему один? Где твоя сестра?

Гашек поднял глаза, виноватые и печальные. «Зря я спросила, – охнув, подумала Гисла. – Бедная, бедная Белочка-колдунья».

Дурное предчувствие скребло на сердце, когда она глядела вслед незнакомой девочке, чужой дочери, с полным колчаном самодельных стрел отправляющейся в ночь – слишком юной, чтобы осознанно выбрать такой путь. В свое время, увидев подходящую возможность, Гисла без колебаний с него свернула и успела пожалеть об этом лишь раз: хотелось, чтоб хоть один из подонков, которые напали на хутор, погиб от ее руки.

Совершенно спокойная, как и в тот злополучный день, застригла ушами вороная кобыла. Гашек все-таки попытался заговорить:

— Она…

Из дома донесся протяжный крик. Схватившись за оружие, Гашек подался вперед, но Гисла мягко толкнула его в грудь.

— Да подожди ты, там с ней повитуха.

— Кто? – не понял он. Потом, кажется, понял: – Лета рожает? Что… от меня?

Гисла развела руками.

— Нет, конечно, у нас же тут целая толпа женихов! Умойся, возьми чистое переодеться – помнишь, где что лежит? – и проходи. Как тебя увидит, тут же и родит.

Красная, как будто ее варили заживо, Лета тяжело дышала между потугами. Гисла поставила у ног повитухи кадку с теплой кипяченой водой. Как бы Гашек не сделал своим появлением хуже – чего доброго, кто-нибудь лишится чувств.

Петра, по локоть спрятав руки под юбкой роженицы, одобрительно кивала и время от времени давала короткие указания. Взмокшее лицо Леты вдруг вытянулось от ужаса.

— Мама! – закричала она, глядя через плечо Гислы и вжавшись в низкую спинку родильного стула.

Повитуха едва скользнула по Гашеку взглядом.

— Отец, что ли? Ну, вы даете, – прицокнула она. – Еще разок, красавица, ну!..

Наконец-то! Бабка Гисла подала повитухе нож, потом, когда пуповину перерезали, взяла внучку на руки.

Когда Лета узнала, что беременна, ей не пришлось сообщать об этом вслух – все и так оказалось ясно по лицу. Опухшая от еженощно проливаемых в подушку слез, она однажды утром села рядом с Гислой на скамью и глубоко, прерывисто вздохнула. Во дворе рычал от бессильной злобы вусмерть искусанный блохами пес. Лета положила голову матери на плечо. Гисла сказала: «Справимся. У нас плодородная, добрая земля».