Книга Первенцы, страница 155 – Дарья Чернышова

— Позвольте, госпожа, представить: сааргетский ублюдок собственной персоной. Ваш, насколько я понимаю, дядька.

У нее перехватило дыхание. Проклятый, ненавистный полукровка, столько крови попортивший ее семье, повинный – она это знала точно – в гибели мамы и в том, что случилось с Марко, в крахе всех ее надежд. Он здесь, перед ней, как дикий кабан на вертеле, и Ортрун может избавиться от него навсегда. Она зажмурилась, открыла глаза – наяву. Прочистила горло, спросила:

— Что с ним? Почему он в таком состоянии?

— Я не колдун, но у меня тоже есть фокусы. Скоро придет в себя. Просто надоела его болтовня.

— Кто ты такой?

Он оглядел ее с ног до головы и облизнул губы.

— Гетман Збинек Гоздава.

— Гетман? – Она криво улыбнулась. – Где же твои отряды, гетман?

— А спроси его. – Збинек Гоздава пнул пленника. – Пусть расскажет. Это очень грустная история.

— Я не стану его ни о чем спрашивать, это сделает мастер заплечных дел. Слышишь меня, ублюдок? – Ортрун склонилась, чтобы взглянуть ему в лицо. – Помнишь, как темно и сыро в наших подвалах? Мне говорили, тебе нравилось уединяться там с любовницей, – сказала она, не без удовольствия отметив, как блеснули гневом зеленые глаза: полукровка понимал все ее слова. Ортрун выпрямилась и посмотрела на него сверху вниз. – Дальше будет вот как. Если сдашь до заката всех своих шпионов, я сожгу на костре твое мертвое тело. Начнешь юлить – сгоришь живьем.

Ублюдка утащили прочь, в подземелья замка, а Ортрун осталась с гетманом наедине. Оглядев его так же, как он ее, с ног до головы, она спросила нарочито надменно:

— Что ты хочешь в награду?

— Я люблю рубины, – хищно улыбнулся он, ожидавший этого вопроса. – Большие такие, с крысиную голову.

Ортрун это повеселило. Погладив лежащий на плечах соболиный мех, она сделала вид, что задумалась, а потом кивнула.

— У меня есть то и другое в отдельности: рубины и крысиные головы. Поглядим, что получится, если их соединить.

— Мама!

Гисла вздрогнула и выронила наполовину ощипанную курицу. Лета стояла в проходе, а из-под ее натянутой на раздутом животе юбки лилась на пол прозрачная жидкость. Началось.

— Иди сядь, я позову Петру, – сказала Гисла, отряхивая ладони от пуха и перьев. – Клятая курица!

— Я здесь, – объявилась вдруг повитуха, на ходу закатывающая рукава. – Приготовь воды, а мы пока усядемся. Верно говорю, красавица?

Лета что-то залепетала, напуганная до полусмерти – она ужасно боялась не пережить роды. Пришлось оставить ее одну на целую неделю, чтобы съездить в город и уговорить Петру, единственную знакомую Гисле повитуху, помочь со всем этим за разумную плату. «Конец весны, у меня самая жатва, а ты предлагаешь пожить на хуторе?» – набивала та себе цену, через слово прицокивая языком. Напомнив об обстоятельствах их первой встречи, Гисла сумела потратить даже меньше денег, чем рассчитывала. «Но если бы не тот синяк!..» – приговаривала Петра, собирая в дорогу кадки, тазы и громоздкое приспособление в форме подковы. Когда Гисла спросила, что это такое, Петра изогнула бровь: «Родильный стул». Когда Гисла спросила, зачем это нужно, Петра скривила губы: «Чтобы сидеть на нем, когда рожаешь».

Гисла не задавала больше вопросов. Пусть будет стул, лишь бы все остались живы и здоровы. В последние месяцы она часто вспоминала собственные роды – стоя, вцепившись в перекладину под крышей дома, просто и быстро, как телится корова. Никакой повитухи: молодой отец сам перевязал пуповину и отдал новорожденную девочку жене. Казалось, все это произошло только вчера, а вот уже Лета мучается схватками, скоро станет матерью и сделает Гислу бабкой.