Книга Тамам Шуд, страница 19 – Евгения Ульяничева

Пытаться нарисовать Оскуро — какая неслыханная дерзость. Какая восхитительная наглость.

Теперь вот это.

Мастер не знал, где его выученик нашел бумагу. А вот из чего смастерил кисть, догадывался — из собственных волос собрал, вместо красок использовал кровь.

Лин, скрипнул зубами Эфор. А если бы на это наткнулся кто другой?

* * *

Лин шел медленно и осторожно, точно ступал босыми ногами по битому стеклу. Такое он тоже умел, это упражнение входило в стандартный курс обучения. Здесь, в кишке Эфората, не было стекла. Вообще ничего не было, кроме его дыхания и Оскуро, бродящих где-то там.

А еще говорили, что Оскуро — надформа, высшая степень развития Третьих.

Коридор казался идеально спрямленным, мягко светился. Иллюзия, знал Лин. На самом деле фракталы петляли и обморачивали, чтобы попавшие в них Оскуро бродили долго. Тот, к кому он шел, все-таки сумел прорваться близко к выходу.

Его следовало убить.

Что гонит их, думал Лин, кожей вслушиваясь, что гонит Оскуро с той стороны?Почему они так стараются, раз за разом, если конец один? Их убивают, если не с первой, то со второй попытки.

Об этом не задумывались его соученики.

Лин спросил Мастера однажды. Зря. Лишние глупые мысли.

Оскуро вышел из-за поворота, плавно развернулся, загромождая собой просвет коридора.

Он был огромен. Много больше тренировочных моделей и тех, кого Лин успешно сразил в прошлом. Он видел Лина так же, как Лин — его.

Каждый экземпляр отличался от предыдущего. Их форма не была постоянной, единственное, что никогда не менялось — цвет.

Тело этого Оскуро было длинным, тягучим, веретенообразно-крученым. Черный цвет его шкуры постоянно двигался, от чего казалось, что Оскуро никогда не находится в состоянии покоя.

С боков росли колючие плавники в обрамлении загнутых шипов, под брюхом сжимались ложноножки. Оскуро не касались пола — способ их перемещения был неопознан, неприятен. Они с равной легкостью могли скользить над вертикальной и над горизонтальной поверхностью.

Морда оказалась чуть ступлена, нижняя челюсть выходила вперед. Глаза его — глаза хищника, не жертвы — смотрели прямо. Каждый глаз походил на расчищенную ножом воронку, заполненную смолой, которая мерно, туго пульсировала. Изо лба Оскуро тянулась эска — приманка. Видимо, с такими они охотились на той стороне.

Оскуро бросился, но Лин уже двигался. Толкнулся от нижней челюсти, отсек эску, и прыгнул обратно, распластался на полу. Он не мог перескочить тварь — она несла на спине целый лес щетины.

Оскуро развернул ложноножки, стараясь подцепить Первого, и тот загнал актис в промельк открытого брюха. И тут же откатился, не давая попасть на себя хоть капли крови.

Оскуро были опасны, с любой стороны. Главное — двигаться. Не прерывать движения, длить связку за связкой. Танец-игра.

Тварь чуть просела, как будто кинжал Лина повредил какие-то настройки. Загудела утробно, заныла, от звука этого у Первого заломило в висках. Звук стекал по вибриссам, по щетине, накапливался смоляным жемчугом на концах перистых плавников, и Оскуро попер вперед, норовя притиснуть Лина к стене.

Лин выскользнул. В движении, двумя руками, рубанул косо, смахивая с морды вибриссы. Пригнулся, когда над головой прошел плавник, высоко прыгнул, поджав ноги, когда оплеснул неожиданно гибким, на ленты расщепленным хвостом.