Книга Тамам Шуд, страница 17 – Евгения Ульяничева

В жестах не было силы, вся она жила в голосе. Но жесты помогали Выпь овеществить то, что не было физикой.

Людоедица встала. Замерла, как вмиг замороженная. Только глаза горели. Выпь слышал, как дышит мир и как меняется. От одного слова.

Загудела вдруг земля, застонала. Корень лопнул. За ним — другой. Волчица завыла стиснутым горлом, посыпалась сверху труха.

— Уходи! — крикнул Выпь Готтарду.

Корни сокращались, втягиваясь в земляную толщу, как черви. Рушилась колыбель. Расплеталась корзинка.

Готтард не ушел, только из колыбели выскочил. Волчица все стояла, не могла ослушаться, сойти с места.

Умри, подумал Выпь. Вздрогнул от собственной трусости.

Нет, больше никогда.

Перехватил дикту правой рукой, будто копье.

— Давай, — сказал Волчице.

Людоедица кинулась и Выпь шагнул ей навстречу, грудью в грудь. Поймал обе ее руки — одной своей, стиснул запястья. Дикта с хрустом вошла под сердце, вышла из спины.

Зубы Волчицы судорожно клацнули, обожгло лицо крапивное дыхание. Выпь ухватил лоскут ткани над раной и дернул, срывая шкуру, как присохший бинт.

И не стало единого, развалилась Волчица на человеческое, животное и древное. Выпь переступил тело, наклонился, подбирая дикту и замер, встретившись взглядом с собственным отражением.

Маска, игрушкой вплетенная в корни колыбели, теперь едва держалась. Медная, равнодушная.

Отражение казалось странным, искаженным. Точно он сам — только старше — заключен был в медном огне. Второй протянул руку, завороженно наблюдая, как делает то же самое его двойник. Коснулся маски и невольно вздрогнул. Горячая. Или почудилось? Подхватил за кожаный ремешок, потянул к себе, снимая с корня.

— Эй, ты, зверобой! Взгляни сюда!

Готтард стоял у алтаря, по-прежнему крепко сжимая нож. Но смотрел наверх. Свет, недавно багровый, теперь лился золотой. А вместе с ним дрожала земля, тряслась. Не Волчица, значит, тому была причиной.

Тряхнуло их в последний раз и замерло все. Только падала высохшая трава и медленно сыпалась искрящаяся пыль.

Выпь подставил локоть.

— Или золото? — недоверчиво ахнул Готтард.

Эфоров Первых, пятерых властителей Эфората, помимо прочего, отличали перчатки. Геммы. Красные, блестящие, сырого свежего цвета, они плотно облегали руки Оловянных. До запястий или, случалось, до самых локтей. Долгота зависела от уровня мастерства. Совсем короткие, скрывающие тонкие кисти, носили ученики-эфебы, самые длинные под стать были Мастерам.

Палачей-криптосов люди называли «красными рукавами», ими пугали детей Лута. Байки о красных перчатках, «руках по локоть в крови» — все штампы и расхожие присловья шли оттуда, из историй криптий. Рассказывали среди прочего, что однажды Мастер вырвал оскорбившему его человеку нижнюю челюсть. Двумя пальцами.

А после стоял и смотрел, как тот умирает.

Криптосы не были злобны по своей природе. Эмоции их были генетически, искусственно притуплены. Вытравлены. Выпрямлены. Профессионалы — Эфорат задействовал Палачей тогда, когда нужны были особенно эффективные, эффектные, но при этом тонкие методы воздействия. Ни блестящая техника Башни, ни лучшие из Ведуты — ничто не могло сравниться с работой Оловянных с красными руками.

Люди говорили, что Первым не ведом страх. Что в процессе роста страх искореняется из них, выхолащивается, как атавизм.