Книга Тамам Шуд, страница 121 – Евгения Ульяничева

Больше Михаил спрашивать не стал. Подхватил парня, закинул на плечо и прыжками помчал наверх, прочь из костяной чаши мертвецов.

— Скорее! — прокричал Нил, перекрикивая взвой ветра. — Новая волна идет! Тут сметет все!

Двигаться, держа на себе Лина, и отбиваясь от луминарий, было не просто. Михаил стиснул зубы. Он знал, что справится.

Строба рвалась наверх, но цепи сколекса не пускали, держали крепко.

И Нил дождался. Дождался ведь, а Михаил думал — бросит, уйдет, и куковать им тут, и сгинуть вместе…

— Давай сюда, Иванов!

Вместе, в четыре руки, закинули Первого в глухое чрево, сами прыгнули следом. Стало тише, теплее, мельче. Нил, бормоча ругательства, сбросил цепи, и строба подпрыгнула мячиком, удирая от новой волны сфер.

Михаил не видел того, но почуял: смело плывун, как песочный замок.

Нил уверенно правил, набрав на пальцы спутанные нити, как чужие волосы. Михаил склонился над Лином.

Тот открыл глаза, и страх чуть отступил. Плотников боялся увидеть пустоту на месте яркой синевы.

— Миша, — голос у Первого был будто наждачкой натертый. — Прости. Я… поделом.

Михаил коснулся ладонью рассеченного лба Первого. Что там стряслось до витражниц?

— Все хорошо. Отдыхай. После поговорим.

Лин прикрыл глаза. Облизал бледные губы.

— Твой должник, — разобрал Михаил едва слышное, непоправимо виноватое.

Со вздохом покачал головой, закрепил ремни, перебрался в другое кресло. Ощутимо тряхнуло, Плотников прикусил язык.

— Аккуратнее, ну. Не дрова везешь.

— Дубину, ага, — фыркнул Нил. — Две дубины.

Щелкнул каким-то рычажком. Потянул за петельку. Пальцы его двигались с поразительной сноровкой. Михаил откинулся в кресле. Поморщился.

— Что же, — проговорил, наблюдая, как под брюхом стробы мелькает болтанка Лута, — Хом Полыни и после разойдемся?

— Как в Луте корабеллы, амиго, — кивнул Нил и улыбнулся в ответ на улыбку Михаила.

Она вовсе не рисовалась эфирным созданием, сотканным из духа и шелка. Не бредила одними только танцами и сценой. Была сильной, веселой, энергичной. Грызла ногти, когда волновалась. Шумно, как лошадь, фыркала, перед тем как начать заливисто смеяться.

Надо было видеть ее чаще.

Но зато теперь Волоха встречал ее каждую ночь.

— Ты такой хороший, когда спишь, — прошептала Элон.

Волоха распахнул глаза. Элон лежала близко, так близко, что он видел каждый шаг шва на милом лице. Глаза ее были влажны и печальны. Русый онемел от тоски. Застыл, не в силах шевельнуться.

Она подняла руку и он увидел ее белые, нежные, виноградные пальцы с коротко подрезанными ногтями.

С тихим деревянистым щелчком сломался указательный. Безымянный.

Он не мог закрыть глаза. Не мог шевельнуться.

Замычал, немым криком раздувая горло, силясь напряжением всего тела, всего ума прорвать, преодолеть беспомощную стень.

И проснулся.

— С пробужденьицем, гаджо, — сказал Дятел.

Цыган сидел в развалистом кресле, закинув ноги на койку Волохи, прямо на перекрученное, сбитое одеяло. Лущил семечки. Сплевывал шелуху в кулак.

Проталина иллюминатора едва теплилась.

— Что, мертвячка приходила?

— Не говори так о ней, — Волоха прижал кулак к влажному лбу. — Она не заслужила.

Дятел помолчал. Лицо его терялось в полутьме, только взблескивали серьга да зубы.

— Хорошо. Не буду.

К женщинам у цыгана было своеобразное отношение. Всего два сорта: или шкура-краля, хипа крашеная, или товарищ боевой, наподобие Медянки. И вот, Элон. Третий вид.