Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 53 – Марина Андреева

Она подошла ко мне, взяла за обе руки. Её ладони были тёплыми и живыми.

— Я спала шесть часов прошлой ночью, — сказала она, и голос её дрогнул. — Шесть. Я не помню, когда это было в последний раз. Я… я снова могу думать.

Она отпустила одну руку, потянулась к комоду, вытащила оттуда небольшой, туго набитый конверт.

— Держи. По смете. И сверху.

Я попыталась отказаться от «сверху». Она сунула конверт мне в карман куртки и прижала ладонь, не давая вытащить.

— Это не за краску, — сказала она твёрдо. — Это за сон. За моё… возвращение к жизни. Ты не представляешь.

Я оставила конверт в покое. Вместо этого я достала из сумки небольшую, сшитую из лоскутков игрушку — бесформенного зайца с длинными ушами. Не для ребёнка. Для неё. Чтобы было что обнять, когда трудно.

— Спасибо, — прошептала она, прижимая зайца к груди. Потом её лицо озарила новая мысль. — Ой! Чуть не забыла. У меня есть подруга. Кора. У неё… та же беда была. Я уже рассказала ей всё. Она хочет встретиться. Можно я приведу её к тебе в мастерскую? Она стесняется…

Я кивнула, чувствуя, как внутри расправляется какое-то сжавшееся крыло. Это была не просто благодарность. Это была цепочка. Одна успокоенная душа тянула за собой другую.

Провожая меня к выходу, Лиана наклонилась и вдруг поцеловала в щёку. Быстро, смущённо.

— Ты волшебница, — бросила она и захлопнула дверь, будто испугалась собственной смелости.

Я спустилась по лестнице, конверт оттягивал карман, а щека горела. На улице меня уже ждал Пыльник. Он пришёл по запаху, как обычно, и сидел на заборе, вылизывая лапу. Увидев меня, спрыгнул, потёрся об ноги, заглянул в сумку — нет ли чего съестного? — и, не найдя, флегматично пошёл рядом.

Мы шли по улице, и я ловила себя на том, что улыбаюсь. Просто так. Солнце светило, Пыльник деловито обходил лужи, а в кармане лежали деньги, заработанные не на роскоши, а на сне. На простом, человеческом сне.

Из открытого окна булочной донесся запах свежего хлеба. Я зашла, купила ещё тёплую булку с изюмом. Разломила её пополам, одну половину отдала Пыльнику. Он удивлённо фыркнул, обнюхал и принялся уплетать с таким видом, будто это не хлеб, а деликатес, достойный императора крапчатоухов.

— Вот видишь, — сказала я ему, откусывая свой кусок. — Всё налаживается. Даже если начинается с оранжевой катастрофы.

Он хрустнул изюмом в ответ и мурлыкнул, что, в общем-то, согласен. Главное — чтобы изюма было побольше.

Усталость к концу недели была особой. Не тяжёлой, а густой, как хорошие сливки. Она оседала на плечах, в коленях, в кончиках пальцев, которые помнили и текстуру оранжевой краски-изменницы, и мягкость льна для новых штор, и вес спящего младенца на руках у Лианы. В мастерской пахло чужой жизнью, которую я пыталась привести в порядок. А своей — не пахло вовсе.

Я стояла перед осколком зеркала, прибитым к стене. Отражение было размытым, с трещиной посередине, будто делило лицо на два разных человека. Один — усталый, с тёмными кругами под глазами, с волосами, собранными в неопрятный пучок, из которого выбивались пряди. Другой… другого почти не было видно. Серая рабочая рубаха, запачканная краской у манжет, грубые штаны. Функционально. Удобно. Безлико.

Пальцы сами потянулись к сундуку. Не к тому, старому, портальному. К другому, где я хранила обрезки. Не остатки, не брак. Лучшие кусочки. Тот самый стальной лён, что прислал Эрвин — холодный, благородный, с матовым блеском. Кремовая шерсть, оставшаяся от пледа для Флоры — невероятно мягкая, как облако. Шёлковая подкладка цвета хаки, случайно попавшая в партию от Калеба — тёплая, глухая, как осенняя листва.