Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 51 – Марина Андреева

Он захлопнул портфель. Звук был громким, финальным. Осмотр закончен.

— И купите более мощную лампу, — бросил он на ходу, уже направляясь к выходу. — Это не рекомендация. Нарушение параграфа тринадцатого о сохранении зрения ремесленника влечёт штраф.

Он вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась.

Я подошла к столу, взяла картонную папку. Она была не новой. Углы стёрты. От неё пахло архивной пылью и… бергамотом? Нет, показалось.

Я открыла. Внутри лежала не одна книга. Несколько тонких брошюр, переписанных от руки, с схемами и таблицами. И на самом верху — отчёт о каком-то исследовании. «Влияние зелёного спектра на частоту сердечных сокращений у грызунов». Сухо. Научно. Бесценно.

Пыльник вылез из-за сундука, запрыгнул на стол, обнюхал папку. Чихнул. Но не спрятался. Улёгся рядом, положив голову на лапы, наблюдая.

Это была не помощь. Это была… поставка информации. В рамках правил. Соблюдая все параграфы. Самый Эрвиновский способ поддержать, не нарушив ни единого пункта устава.

Я прижала папку к груди. Бумага была прохладной. А внутри, под рёбрами, горело тепло. Странное, сложное тепло от этой ледяной, бюрократической человечности.

Запах был первым признаком. Не терпкий, знакомый аромат сосновой смолы и минералов от хорошей краски. А что-то сладковатое, приторное, с горькой нотой на заднем плане. Как заплесневевшие ягоды. Я остановилась на пороге комнаты Лианы с банкой в руках, которую принёс накануне мальчишка-посыльный от Калеба. «Новинка! — говорила записка. — Светостойкая, экономичная!»

Краска в банке была красивого, глубокого охристого цвета. Того самого, «масляного». Я размешала её, нанесла пробный мазок на кусок штукатурки в углу. Высыхала быстро. Цвет вроде бы не изменился. Я решилась.

Первый слой лег ровно. Стена из кричаще-жёлтой стала тёплой, уютной, медовой. Я закончила работу поздно, оставила окно на микропроветривание. Лиана заглянула перед сном, её лицо впервые за долгое время расслабилось в улыбке.

— Совсем другое дело, — прошептала она. — Даже дышать легче.

На следующее утро я вернулась, чтобы нанести второй слой. Открыла дверь. И встала как вкопанная.

Стена пылала. Не тёплым медовым светом. Ярко-оранжевым, почти неоновым пожаром. Цвет был настолько агрессивным, что резал глаза. В комнате пахло не краской, а какой-то химической гадостью — едкой, металлической.

Сердце упало куда-то в сапоги. Я подошла, потрогала стену. Краска была сухой. Цвет — однородным. Просто… изменившимся. Под воздействием света. «Светостойкая». Ирония судьбы в самом отвратительном её проявлении.

За моей спиной раздался шорох. Лиана стояла в дверях. На её лице не было ни удивления, ни ужаса. Была пустота. Та самая, из которой накануне только-только начала проглядывать надежда. Она смотрела на оранжевую стену, потом на меня.

— Я вам доверила ребёнка, — сказала она тихо. Голос был безжизненным, плоским. Хуже крика.

В комнате, в своей кроватке, малыш зашевелился. Он повернул голову, уставился на яркое пятно стены. И… затих. Его широкие глаза, мокрые от вчерашних слёз, отражали оранжевое безумие. Но плач прекратился. Он просто смотрел, заворожённый.

Это был последний гвоздь в крышку моего профессионального гроба. Не только провал. Не только вред. Но и одобрение жертвы. Малышу нравилось. Ему нравилось это кислотное месиво.