Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 42 – Марина Андреева

И тут я заметила. Он стоял, слегка перенеся вес на правую ногу. Небольшая, почти неприметная разгрузка левой. Та самая, которую делают люди, когда одна ступня устала меньше другой. Или... когда в одной обуви неожиданно стало мягче.

Он откашлялся, не глядя на меня.

— Пыль, — сказал он глухо, указывая подбородком на камин. — Нужно усилить фильтры в вытяжке.

Это было настолько нелепо, что у меня внутри всё ёкнуло от смешного ужаса. Пыль. В гильдейском холле. Как главная проблема утра.

Я посмотрела на его лицо. Уши, странное дело, у него были слегка розовые. Совсем чуть-чуть, на самых кончиках. От смущения? От того, что он лжёт о пыли?

— Да, — выдавила я из себя, боясь, что голос выдаст смех. — Ужасно пыльно.

Он кивнул ещё раз, ещё резче, и зашагал прочь. Его шаг был таким же быстрым, но теперь в нём читалась не просто целеустремлённость, а желание скорее уйти. Скрыться.

Я повернулась и смотрела ему вслед. Его левая нога в строгом чёрном ботинке отталкивалась от пола с какой-то новой, непривычной лёгкостью. И спина, всегда прямая как клинок, сейчас казалась... не сгорбленной, нет. Но чуть менее напряжённой. Как будто кто-то отвинтил один тугой болт из стального корсета.

Пыльник, тащившийся за мной, сел у ноги, зевнул и посмотрел на его удаляющуюся спину. Потом ткнулся носом мне в лодыжку и издал звук, похожий на тихое, одобрительное урчание. Даже он видел.

Подарок был не просто принят. Он вызвал системный сбой. Лёгкую, едва уловимую ошибку в безупречном коде его поведения. И в этом сбое было что-то бесконечно дорогое.

Воздух в будуаре пах воском и пионами. Сладкий, тяжёлый запах готовой работы. Я сжимала в руке тряпичную куклу — тёплую, мягкую, от неё пахло льном и моим собственным страхом. В горле стоял ком. Сейчас войдёт Флора. Сейчас увидит.

За дверью — цокот. Быстрый, нервный, как стук моего сердца.

Дверь распахнулась.

Флора замерла в проёме. Её пальцы вцепились в дверную ручку так, что костяшки выступили белыми горошинами. Она не дышала. Её глаза — широко распахнутые, подведённые чёрным — метнулись по комнате. По кремовой стене, где раньше ползло пятно. По новому светильнику, чей свет лился мягким золотым кругом на пол. По шторам цвета утреннего неба.

Она сделала шаг. Не вошла — вплыла. На цыпочках. Как будто боялась раздавить что-то хрупкое.

Подошла к креслу. Её рука в кружевной перчатке потянулась, коснулась обивки. Не погладила. Прикоснулась. Кончиками пальцев. Потом она опустила ладонь полностью. Провела по шерсти. Медленно. Шершавая ткань скрипела под шелком.

Флора села. Не упала в кресло, как делала всегда. Опустилась. Плавно. Спина прямая. Сложила руки на коленях. И сидела. Молча.

Смотрела в окно. На пионы в вазе. На солнечный зайчик на полу.

Я не дышала. Кукла в моей руке стала мокрой от пота.

Флора повернула ко мне голову. Медленно. Её губы были слегка приоткрыты.

— Это… — голос сорвался, стал шёпотом. Она сглотнула. — Это я?

Я кивнула. Не смогла выговорить ни слова.

Флора поднялась. Подошла к скрытой полочке. Провела по ней пальцем — ни пылинки. Достала свою фарфоровую статуэтку — уродливую пастушку, которую я терпеть не могла. Поставила обратно. И вдруг засмеялась. Коротко, звонко, как девочка.

— Боги. Здесь даже эта дурацкая овечка выглядит… мило.