Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 39 – Марина Андреева

Пальцы нашли на крышке не замок, а тонкий желобок. Я подцепила ногтем. Дерево поддалось с тихим, влажным щелчком. Крышка отъехала вверх на плотных петлях. Без скрипа.

Внутри лежал бархат цвета густой ночи. На нем — спицы. Четыре пары. Они лежали в своих углублениях с геометрической точностью. Сталь была зеркальной. В ней исказилось мое лицо. Я потянулась, коснулась кончиком пальца. Металл был ледяным. Холод прошел по коже до локтя. Я взяла спицу. Она лежала в руке невесомо, но ее вес чувствовался — плотный, сбалансированный.

Рядом лежал моток. Шерсть цвета утреннего дыма. Я провела по нему костяшкой. Не ожидала такой мягкости. Она была упругой, живой. Я сжала моток в ладони. Он поддался, заполнил руку, но не расплющился. Идеальная плотность.

Шерсть высшего сорта. Та, что в витринах за толстым стеклом.

Это не подарок.

Я положила спицу обратно. Она легла в углубление с тихим стуком. Закрыла крышку. Щелчок прозвучал громче открытия.

Коробка теперь лежала на столе. Темное пятно на светлом дереве. Я села напротив. В груди было пусто и тихо, но в этой тишине стоял плотный ком. Сжатие, будто все внутренности стянули тугим шнуром.

Он встроил меня в свою систему. Выдал инвентарь.

Вечером свет из окна погас. Коробка слилась с тенью. Я уставилась на это темное пятно, пока глаза не начали слезиться. Пальцы постукивали по столу — быстрый, нервный ритм.

Не выдержала. Встала, табурет заскрипел. Сделала три шага, протянула руку. Пальцы нашли в темноте гладкую крышку, холодную теперь. Подцепила ногтем. Щелчок в тишине прозвучал как выстрел.

Внутри бархат был еще чернее. Я не стала зажигать лампу. Провела рукой над содержимым. Кончики пальцев встретили холодный металл. Потом шерсть. В темноте она казалась невесомой. Я взяла моток. Он заполнил ладонь, упругий и живой. Взяла спицу. Ее холодок пробежал по коже.

Села на пол, прислонившись к столешнице. Пол был ледяным. Нащупала конец нити, оторвала зубами. Звук разрыва волокон — сухой, резкий. Набрала петли в темноте. Пальцы дрожали, первые петли вышли кривыми.

Черт.

Сжала кулак, вдавила костяшки в пол. Вдохнула. Выдохнула. Распустила все. Начала снова.

Второй раз получилось. Спица скользнула в петлю сама. Я вязала. Ряд за рядом. В темноте. Без зрения. Только тактильность: упругость шерсти, холодок металла, щелчки спиц. Росло ровное, плотное полотно. Идеальное. Даже в полной темноте.

Когда полоска стала широкой, я остановилась. Провела по ней пальцами. Ни одного пропуска. В груди шнур ослаб, распустился. Осталось теплое, тяжелое, но уже знакомое чувство.

Признание. Он, как всегда, оказался прав. Этот инструмент был продолжением руки. Он не дарил умение. Он раскрывал его.

Я положила начатое в коробку. Закрыла крышку.

Теперь это был не чужой предмет. Это был мой арсенал. Купленный его педантичностью. Оплаченный моим умением. Справедливый обмен.

Ночь в мастерской была густой, тихой и полной запахов. Пахло олифой, свежей стружкой от стола, который я чинила днем, и смолистой сосной дров в остывшей печке. И еще — новыми спицами. Их холодный, маслянистый металлический запах висел в воздухе, смешиваясь со всем остальным.

Я сидела на полу, прислонившись спиной к теплой печке. На коленях лежал начатый носок. Не просто носок. Из той самой дымчато-серой шерсти, на тех самых зеркальных спицах. Он рос медленно, с невероятной, пугающей легкостью. Каждый ряд ложился идеально, петля к петле, без единого затяга.