Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 36 – Марина Андреева

В голову полезли мысли о Флоре. Ее хищный блеск в глазах, когда она говорила «золота побольше». Ее липкое, требовательное присутствие, которое, казалось, въелось в сам эскиз. Как вшить в эту ткань память о летней веранде, если весь заказ пропитан запахом ее пота и тщеславия?

Игла снова дрогнула. Нитка встала колом, образовала уродливый узел. Я дернула — узел затянулся мертвой хваткой. Пришлось резать. Острый кончик ножа блеснул, шелк с тихим вздохом расстался.

Рука сама швырнула лоскут в угол. Он мягко шлепнулся о пол, белое пятно в темноте.

Тишину взорвало яростное шипение. Пыльник, спавший на сундуке, вскочил, шерсть дыбом. Он уставился на меня огромными, полными немого укора глазами. Потом спрыгнул, подошел к брошенному льну, обнюхал его и, отвернувшись, улегся спиной ко мне. Окончательный вердикт.

Я опустила голову на сложенные на столе руки. Лоб прилип к прохладному дереву. Запах масла, пыли и собственного бессилия заполнил все.

Кризис. Настоящий. Не технический. Творческий. Я могла скопировать эскиз Эрвина. Могла сделать «как надо». Но это было бы пустой оболочкой. В нее нужно было вдохнуть жизнь — свою жизнь, свои воспоминания, свое тепло. А они не шли. Их блокировало отвращение к самой сути заказа, к тому, что от меня ждали не гармонии, а позолоченной пошлости.

В ушах стоял собственный сдавленный стон. Это не работало. Так не работало. Либо я продавала душу, либо проваливала первый крупный заказ, который мог открыть двери.

Подняла голову. В темном окне отражалось мое бледное, искаженное отчаянием лицо и прыгающая тень светильника.

Пыльник тихо вздохнул в углу.

Я потянулась, взяла со стола карандаш — не тот, эрвиновский, а свой, старый, обмотанный кожей. На чистом клочке пергамента нарисовала простую вазу. Потом одну розу. Не пышную, садовую. Полевую. С неправильными лепестками.

Это не решало проблемы. Но это было честно. Хоть что-то честное в этой долгой, безнадежной ночи.

Дом Флоры высился, как надменный страж. Я стояла перед дверью, и папка в моей руке казалась удивительно легкой для того веса, что давил на плечи. Отлично, Светлоручка. Твой первый экзамен на дипломатию. Господи, дай мне сил не запустить в нее эту папку. Кость защелки впивалась в ладонь.

Я подняла руку. Суставы пальцев, задубевшие от работы, плохо слушались. Костяшки среднего пальца ударили о темный дуб. Раздался стук — глухой, но гулкий в утренней тишине.

Дверь отъехала почти сразу. В щели — лицо служанки в чепце. Без выражения. Ее глаза скользнули по мне, по папке. Молча отступила.

Я переступила порог. В нос ударило запахом ладана, воска и резкого, едкого уксуса. Мыли полы. Либо к моему визиту, либо Флора вчерашние нервы вымещала на уборке.

Мои сапоги гулко прозвучали по паркету. Я замерла, резко присела, стала снимать их. Пальцы плохо слушались, пряжка заела. Я дернула сильнее — кожаный ремень соскользнул, шлепнулся на пол. Встала в мокрых от росы носках. Камень пола леденил ступни мгновенно. Я стиснула зубы, чтобы они не стучали.

— В гостиной, — голос служанки прозвучал за спиной. Она уже шла впереди.

Я кивнула в ее спину, поймав движение чепца. Пошла следом, стараясь ступать бесшумно. Носки скользили по отполированному камню, каждый шаг был борьбой с равновесием. Элегантно, Анастасия. Прямо лебедь. Только хромающий.