Книга Два лица смерти, страница 88 – Эжен Марсэль

— А как же Адам?

— Ава, о факте существования Адама мы никогда не забывали и будем помнить до конца своих дней. Когда-нибудь ты поймешь наше отношение к нему и… кхм… к последним событиям. Хотя я бы предпочел, чтобы ты как можно дольше пребывала в неведении, даже ценой того, что ты будешь ненавидеть нас всю оставшуюся жизнь.

Последняя фраза отца озадачила меня. «Может, из-за алкоголя он несет бред? Зачем скрывать от меня причины своего поведения, не делая попыток оправдаться?» Родители всегда были странноватыми, но в настоящий момент мне стало казаться, что крыша у них поехала окончательно.

— Сейчас, дочка, речь не об Адаме, а о твоем будущем ребенке. Дослушай мою историю, и тогда, возможно, ты изменишь отношение к ситуации.

Он перевернул страницу альбома, и я увидела две фотографии. На первой, очень плохого качества из-за зернистости, были запечатлены сидящая на стуле девочка лет пятнадцати и стоящий рядом с ней высокий худощавый мужчина в сутане.

— Как ты знаешь, мой дедушка был священником и весьма образованным человеком, но, как и многие служители церкви, он зарабатывал немного, поэтому не смог послать дочь учиться в колледж. Его жена умерла от воспаления легких, когда маме только исполнилось тринадцать. Дед как мог воспитывал дочь в одиночку и занимался ее образованием. Мама не обладала яркой внешностью и не могла похвастаться большим приданым, поэтому молодые люди не толпились у дверей ее дома с предложением руки и сердца. Когда маме исполнилось двадцать, дед сильно заболел, и она преданно ухаживала за ним в течение восьми лет.

Я недовольно заерзала, потому что прекрасно знала историю прадеда. Чтобы скрыть раздражение, я указала на другое фото, где, лучезарно улыбаясь, бабушка стояла на пороге какого-то здания в окружении стайки детей, и спросила:

— Что это за дети? Где это снимали?

— Это городская библиотека, в которой мама работала с юности и почти до самой смерти. Она обожала читать и считала, что в книгах собрана вся мудрость мира. И она очень любила детей. Устраивала для них бесплатные литературные вечера, помогала в приюте и ухаживала в больнице за маленькими пациентами в тяжелом состоянии.

Я придвинула альбом к себе и начала листать его. Пропустив несколько однотипных студийных фотографий, я наткнулась на пару любопытных. Первое, несомненно, было сделано возле больницы после рождения папы. На нем бабушка с сияющими глазами держит на руках маленький сверток. Но рядом с ней только медсестра. Я удивилась.

— Значит, ты не знаешь даже, как выглядел твой отец? Он еще до твоего рождения смылся, что ли?

— Да, именно так.

— А кроме матери, ни один человек не знал, кто он и куда делся?

— Жители нашего города были прекрасно осведомлены об обстоятельствах моего появления на свет, но никто не торопился посвящать меня в них.

— Это, конечно, странно. У нас в Даун Крике все бы уже тебе всё рассказали, даже то, чего не было.

Отец улыбнулся.

— О, ты ходил на теннис! — удивилась я, разглядывая следующее фото, на котором серьезный светловолосый мальчик сжимает в руках ракетку.

— Три года я старательно ходил на корт и даже подавал надежды, но к пятнадцати годам увлекся медициной, и спорт потерял для меня привлекательность.

— Круто! Понятно теперь, откуда у тебя спортивная выправка. Но бабушка работала библиотекарем — откуда у нее были средства на такие недешевые занятия?