Книга Цветы дикой груши, страница 61 – Алеся Кузнецова

— Если бы не ты, ничего бы этого не было.

Он развернулся и вышел.

Эва почувствовала, как в груди стало пусто. Ирэн вскочила со своего места.

— Эва, девочка моя…

— Нет, мама, — сказала Эва, не глядя на мать. — Не сейчас.

И тоже вышла из комнаты. В коридорах было довольно темно, хотя на улице ярко светило солнце и время близилось к обеду. Федора она нашла в картинной галерее рядом с органным залом. Он сидел на кушетке, прислонившись к стене и прикрыв глаза слушал звуки, разносившиеся по замку. Эва подошла ближе и провела нежно ладонью по волосам Федора, села рядом.

— Она закрылась в органном зале и не выходит уже двадцать минут, — не поворачивая головы сказал Федор.

— Она играет «Цветы дикой груши». Я привыкла, что эту мелодию играешь только ты.

— Я тоже удивился, что ей знакома эта мелодия. Думал, может оставил на органе ноты, но нет. Ноты все закрыты в шкафу. А она ее играет.

— Мне казалось, что эта музыка только «наша».

— Это самое странное. До того, как мы встретились я нашел ее в библиотеке замка. До тебя она всегда звучала как покаяние.

— Неудивительно, если вспомнить, что Станислав Амброжевский написал ее, думая что стал причиной гибели Алены и ребенка.

— А она выжила и начала новую жизнь. — Федор повернулся к ней и провел ладонью по овалу лица, поправляя волосы Эвы. — Помню, твой шок, когда ты поняла, что не совсем француженка, как всегда считала, и история вашей семьи началась здесь под старой грушей, где Алена и Станислав назначали друг другу свидания.

Эва вспомнила, как их первый серьезный разговор с Федором тоже состоялся под старой грушей, когда хлестал дождь и ветер срывал ветки. Кажется, с того момента, прошло не семь месяцев, а целая жизнь. Она не ответила и он продолжил.

— Я не знал, что дикие груши так долго живут. Садовые отплодоносили и погибли, а эта… стоит. Ты знала, что в Дагестане есть груша, которой уже 500 лет.

— Дикая, — улыбнулась Эва.

— Совсем дикая, — вдруг легко рассмеялся Федор.

— Я рада, что тебя отпустило.

— Не отпустило, Эва. Я просто… держусь, — он усмехнулся коротко, без радости. — Меня трясет. Но я держусь.

Он кивнул в сторону органного зала, откуда тянулась музыка.

— Ты видела ее лицо? Когда Юля подняла фото. И как отец… как он сразу стал каменным. Это не «просто концерт».

Федор провел ладонью по лбу, будто стирая с него чужую мысль.

— И еще… в тот вечер, помнишь? Ты говорила, что слышала шепот за дверью. «Это тот замок?» — он повторил медленно, как будто сам проверял, правда ли такое возможно было услышать. — Тогда я не придал значения. А сейчас…

Он резко вдохнул.

— Савицкий не имеет права устраивать здесь театр и вытаскивать на стол чужие кости. Он играет в правду, как будто это его личный концерт и он уже на сцене.

Федор сжал пальцы на колене.

— Я не знаю, что именно было у мамы с этим замком. Но знаю одно: если она закрылась там и играет это, значит, ей не просто плохо. Ей очень плохо. И скорее всего, страшно.

Музыка на секунду сбилась, словно рука дрогнула над клавишами. Потом снова пошла ровно, но уже иначе: быстрее, жестче, как шаги по камню.

Эва подняла глаза на двери органного зала, виднеющиеся в арке из галереи. Казалось, замок слушает вместе с ними.

— Я пойду к ней, — сказал Федор и уже начал вставать. — Она должна меня впустить.