Книга Тень княгини, страница 31 – Алеся Кузнецова

Кухня снова погрузилась в тишину, прерываемую только тихим тиканьем настенных часов.

Эва медленно подняла глаза на Федора, и в ее взгляде профессионального антиквара, привыкшего распознавать самую искусную фальшивку, вдруг вспыхнул холодный, пронзительный азарт. Она вспомнила тяжелый потемневший кулон в своей сумке и глубокие, изящные сколы на гранитном валуне посреди молодой дубравы. Эва повернулась к Юле и тихо, с пугающей логической отчетливостью произнесла: — Хорошо. Пусть Витебск. Пусть МГУ и Москва. Но тогда ответь мне, Юля… Откуда московская девочка с железной биографией и родней в Витебской области знала, что ночью, в тумане, нужно ехать именно к вашей глухой дубраве? И откуда она знала, что глубоко подо мхом, на старом пограничном камне, высечена именно эта степная лодочка?

Двухметровый гранитный валун у болотного русла Ясельды вырос перед ними из серой предрассветной мглы, точно караульный на границе миров. Повозка шла ходко, но Донна все-равно успела приподнять тяжелый кожаный полог, жадно вглядываясь в очертания камня, у подножия которого еще вчера решалась судьба городища, давшего ей приют.

Прямо по центру плоские грани валуна рассекал глубоко и грубо выбитый символ — личное княжеское клеймо Ратибора в форме яростно оскаленной головы волка. Этот знак, оставленный здесь много лет назад предками Лютого, доминировал надо всей низиной, нависая над топями и прижимая к самой воде даже ветви старого пограничного дуба. Донна смотрела на высеченный в камне силуэт зверя и чувствовала, как ледяной страх медленно опутывает сердце: она въезжала на территорию князя, который отныне безраздельно владел ее судьбой.

За всю дорогу Ратибор даже не оглянулся, и казалось, что он давно забыл о своей добыче, которую так безрассудно выбрал вместо предложенного Тихомиром зерна. Вскоре показались бревенчатые стены княжеского городища. Стоило тяжелым дубовым воротам, окованным железом, захлопнуться за спинами всадников Ратибора, как по просторному двору поползли шорохи и шепотки. Суровые гридни, только вчера рубившие кочевников, теперь с опаской косились на повозку, а дворовые бабы, завидев выходящую на свет тонкую черную фигуру с развевающимися от ветра всполохами ткани, торопливо зыркали по сторонам и отводили взгляды.

— Лютый ведьму из болот привез — донесся до Донны ядовитый, приглушенный голос от колодца. — Служанку Мары. Лица нет, под черным льном прячется, а голосом скрипит, точно немазаная телега. Тихомиров дар с душком, не к добру это…

Донна шла за размашистым шагом Ратибора, едва дыша от парализующего, удушливого страха, но спину держала ровно. Никто бы сейчас не сказал, что вся ее привычная уверенность Тени, наводящей на всех оцепенение, растаяла без следа. Больше всего на свете, до судорог в хрупких пальцах, она боялась сейчас двух вещей: столкнуться лицом к лицу с гордой молодой княжной, которую Ратибору когда-то выбрала мать, и выдать себя перед собственным сыном Светозаром, отобранным у нее еще кричащим младенцем. Она заставила свое тело стать послушным и безмолвным, лишь бы никто не заметил, как дрожат под черным покрывалом обгоревшие плечи, затянутые новой уродливой кожей. Мара, относившаяся к ней, как к единственной подруге и названой сестре, не поскупилась: ее Тень была укутана в привозной, редкий черный лен — тончайший, мягкий, струящийся, словно ночной туман. Ткань скрывала все — и шрамы, и изломанное тело, оставляя миру лишь узкие прорези для глаз. Она и тут не должна вспоминать, что когда-то звалась Дарой и заставляла теплеть хмурый взгляд Ратибора. Отныне и здесь она навсегда Донна, Тень.