Книга Тень княгини, страница 129 – Алеся Кузнецова

Она знала, что его больше не терзал вопрос, кто она. Не потому, что он получил ответ, а потому, что ответ стал не нужен. Дара умерла под чужими руками. Донна выжила. И обе они теперь дышали в одной женщине, которая на рассвете поняла, что может открыть лицо перед ним, но лишь для того, чтобы утром снова спрятать его под черной тканью перед другими.

Донна всматривалась в лицо Ратибора сквозь утренний полумрак, и понимание того, что он любит ее, накрывало оглушающей правдой. Он любил не призрак юности, а Донну — выжившую, живую. Он полюбил ее изнанку, ее Тень, ее надрывный гортанный голос и руки в шрамах — и только потом, через эту тяжелую любовь, понял, что его Дара прошла через ад, чтобы стать ею. Этой ночью она поняла: ему больше не нужно было доказательство. Не имя, не признание, не прежнее лицо. Он узнал ее не памятью, а кожей, болью и сердцем. Просто в их молчании теперь было правды не меньше, чем в прежних ночных разговорах.

Но свет прибывал. Серая мгла за окном наливалась белизной, безжалостно обнажая углы комнаты. Вот тонкий пробившийся луч коснулся пола, выхватив брошенную у порога открытой двери черную ткань ее покрывала.

Донну пробил озноб. Дневной свет нес с собой память о том, кто она. Осторожно, сантиметр за сантиметром, она высвобождалась из-под его руки. Ратибор глухо заворчал во сне, повел плечом, и его ладонь соскользнула на доски постели. Донна замерла, едва дыша. Потом бесшумно ступила босыми ногами на пол. Подобрала покрывало, накинула на голову, привычным движением затянула черный лен на лице, оставляя лишь узкую щель для глаз.

Словно надела панцирь.

Она ушла, пока он спал, ощущая нелепое, хрупкое счастье.

Теперь ночь была их правдой, но день принадлежал городищу.

Ратибор проснулся один, когда солнце уже поднялось над макушками сосен. Ложе рядом с ним остыло. Он повернулся на бок, провел ладонью по пустому месту рядом с собой, нашел на подушке обрыв тонкой черной нити и едва уловимый, горьковатый след травяного запаха. На секунду он замер, сжав пальцы. Но впервые за десять лет, проснувшись в пустой постели, Лютый не почувствовал внутри привычной, выжигающей ребра пустоты.

Днем она снова была Тенью. Черным бесформенным силуэтом, скользящим по переходам детинца. Донна проверяла запасы зерна в амбарах, давала короткие хриплые распоряжения челяди на поварне, перебирала сушеный багульник в лекарской каморке. Ходила по гриднице и проверяла, все ли готово к возвращению Светозара. Она не знала, но чувствовала, что мальчик справился с дальним объездом и скоро вернется. И ловила себя на страшной, невозможной мысли: ждала его не как княжеского сына. Как своего. Ее и его.

Ратибор не искал ее днем. Он не звал ее больше при всех, не выдавал их связь. Он берег ее страх и ее границу.

Но воздух в гриднице, когда они оказывались там вдвоем, казался натянутой до хруста тетивой. Между ними искрился ток, тяжелый и осязаемый. Когда Ратибор входил в палату, Донна мгновенно опускала глаза, уходя в самую густую тень у стены. Он садился за стол, спорил со старшими мужами, но она знала, чувствовала кожей — его взгляд ловил каждое ее движение. Он говорил с воинами, но затихал на полуслове, стоило ей беззвучно поставить глиняную чашу на широкие доски стола.