Книга Тень княгини, страница 126 – Алеся Кузнецова

Скрипели половицы под его тяжелыми, неровными шагами. Он мерил комнату от угла до угла, затихал у окна, а потом снова начинал ходить, словно раненый лесной зверь, запертый в клети. Каждое его движение отзывалось в теле Донны звенящим, мучительным напряжением.

Та ночь изменила все. Ночь, когда Лютый, пропахший кровью, дымом и болотной водой, сидел перед ней с обнаженными ранами и вдруг хрипло, страшно заговорил о Даре. Не как князь. Не как воин. А как человек, которого любовь однажды разорвала пополам и так и не отпустила. О том, как насыпал для нее самый высокий курган у Ясельды. Как не смог забыть. Как искал ее лицо в других женщинах и ненавидел себя за это.

И тогда она, сама не понимая почему, впервые не спряталась за своей черной тканью, за привычной насмешкой, за ролью Тени. Рассказала ему то, чего не говорила никому. О чувстве, которое живет не в красоте. Не в теле. Не в лице. А где-то глубже смерти. О любви, которая однажды выбирает человека — и уже не умеет разлюбить, даже если от этого остаются только шрамы.

И с той ночи между ними словно натянулась невидимая раскаленная жила. Она чувствовала его всегда. Даже сейчас. Особенно сейчас, за этой тонкой деревянной стеной.

Донна резко села, сбрасывая тяжелое суконное одеяло.

В каморке было душно. Воздух пах сушеными травами, старым деревом и почему-то им. Его меховым плащом из волчьих шкур, который висел днем у очага. Дымом, въевшимся в грубую шерсть. Холодным железом, мокрым ремнем, и той горькой полынной тяжестью, которая оставалась после него в комнате даже тогда, когда он уходил. Она встала босыми ногами на прохладный пол и подошла к сундуку. За последний месяц он принес ей в подарок столько золота и тканей, что и княжеские дочери не всегда видели. А она была всего лишь Тенью. Но ничто не могло утолить той жажды, что горела внутри нее, потому что этот голос был иной природы.

Пальцы дрогнули, перебирая темные покрывала, грубый лен, шерсть, ленты. Она сама не понимала, что ищет. Спасение? Повод не думать о нем? Но стоило ей закрыть глаза, как перед внутренним взором снова возникало его лицо — жесткое, упрямое, с резкой тенью шрама у виска. И тот взгляд, которым он смотрел на нее после своих страшных слов. Не так князь смотрит на женщину. И не так смотрят на хранительницу своего детинца. Нет. Так смотрят люди, которые уже погибли в момент, когда им внезапно вернули жизнь.

Донна судорожно выдохнула и вернулась к ложу. Легла. Закрыла глаза.

За стеной снова скрипнули половицы. Он не спал. Она слышала, как Ратибор остановился. Тишина стала такой густой, что у нее закружилась голова. А потом — шаги обратно. Тяжелые. Медленные. Словно он тоже боролся с чем-то сильнее себя.

Донна прижала ладонь к лицу. Сердце билось так сильно, будто пыталось вырваться наружу. Из ее груди против воли вырвался тихий гортанный звук и замер, растворяясь в деревянных бревнах княжеского сруба. Она больше не могла находиться здесь. Не могла делать вид, что между ними ничего не произошло. Что его голос не прожег ее насквозь. Пусть он лучше выгонит ее навсегда. Изгонит из своих покоев и своих земель. Но она не может больше сгорать каждую ночь в огне, чтобы утром Тенью кружить по его гриднице.

Она встала резко, в каком-то полузабытьи. Вдалеке на болотах вскрикнула страшная ночная птица — выпь, которую здешние люди звали водяным быком. Ее глухой, утробный рев протрезвил Донну.