Бесшумно закрылась дверь, но лишь спустя несколько секунд я позволила себе оплыть на подушки. Зря, ох зря, Васильковский помешал и Элен уехать, и Стародубцеву выдворить её из усадьбы.
Как бы не случилось ещё чего-нибудь.
Герман ненавидел бездействие. Что угодно, любая, пусть самая грязная и нудная работа, но только не пустое шатание из угла в угол или просиживание штанов в курительной комнате.
Разумеется, никто не вынуждал его и дальше безвылазно торчать в усадьбе. Дело об отравлении было раскрыто, Полищук увёз виновную, а последить за порядком в доме вполне мог и оставленный им сотский Фёдоров. Самому же Герману следовало вернуться к геологоразведке, тем более что хозяин имения неоднократно клялся в полнейшей поддержке любого начинания гостя.
Так почему же Герман тратил дни на то, чтобы бродить по саду, вести разговоры ни о чём и пытаться увлечь себя чтением книг из не самой обширной библиотеки усадьбы? Ответ был прост и в то же время абсурден: Анна.
Они виделись в последний раз в ночь засады, ставшей роковой для отравительницы. И у Германа до сих пор глупо сжималось сердце, когда он вспоминал бледную полумёртвую Анну, пытавшуюся ободрить его улыбкой.
Что за стержень у этой девушки! Лучшей сталелитейной мануфактуре такого не отлить. Не зря урядник на прощание сказал Стародубцеву: «Берегите дочь, Никита Гаврилович. Разум и сила духа у неё — иной мужчина похвастаться таковыми не сможет. И уж простите, если не в своё дело лезу, но не спешите её ни замуж выдавать, ни ограждать одними дамскими занятиями. Иные скажут: не следует девице подобный характер иметь. А я скажу: далеко пойдёт, если препятствий не чинить. Так что прислушивайтесь к ней, Никита Гаврилович. Поверьте опыту: не прогадаете».
Услышь Герман подобное неделю назад — лишь покривился бы. А сейчас воленс-ноленс приходилось верить и всё чаще задумываться над словами Анны, что без серьёзного оборудования копаться в степи бесполезно.
«Что она знает? Откуда?» — Герман снова и снова доставал сделанный девушкой странный набросок. Вглядывался в линии, мысленно перенося их на реальную карту. Интересно, если проехать по всем этим местам, не окажутся ли заштрихованные области районами магнитных аномалий?
«Но тогда выходит, здесь не просто богатые залежи руд, а богатейшие! И с высоким содержанием железа, раз с большой глубины на компас влияют. Вот только откуда обычной провинциальной барышне знать обо всём этом?»
«Так уж и обычной?» — лукаво вопрошал внутренний голос, и Герман ловил себя на желании немедленно подняться в комнату больной и спросить… Или даже не спросить, а всего лишь своими глазами убедиться, что она в самом деле идёт на поправку, как ежедневно рассказывал Стародубцеву доктор.
Всего лишь увидеть её улыбку — только теперь по-настоящему бодрую. И наконец успокоиться настолько, чтобы утром всё же уйти в степь вместе с помощниками и вторым буром.
«Утопия».
И вовсе не потому, что Васильковский костьми ляжет, но не допустит Германа к больной. И не потому, что постороннему мужчине совершеннейший моветон входить к барышне в спальню.
Нет, он будет оставаться в усадьбе до тех пор, покуда Анна не окрепнет и не станет выходить, потому что Елена Стародубцева по-прежнему живёт здесь. Герман банально не сумеет сосредоточиться на науке — станет в мыслях раз за разом возвращаться к беспокойству, не случилось ли чего, пока он бродит по степи. И даже напоминание о сотнике не поможет эту тревогу перебороть.
