Мысль, пришедшая в мою чугунную голову, была крайне смутной, и, наверное, будь я в нормальном состоянии, обдумала бы её и отбросила. Но сейчас мне казалось жизненно важным поделиться ей с полицией. А там уже пусть сами решают: полный это бред, или в нём имеется здравое зерно.
Тут мне почудилось, будто дверь открылась.
«Да нет, рано, — подумала я. — Феклуша бы не успела…»
Однако раздавшийся рядом шорох явно указал: в комнате был кто-то ещё. Я открыла глаза и медленно повернула голову на новый тихий звук.
— Ма… ша?
— Ой, ты не спишь!
Маша замерла у кресла, на котором лежало моё платье, и жестом ребёнка, застуканного за чем-то предосудительным, спрятала руки за спину.
— Зачем ты… здесь?
Непроизвольные паузы в разговоре напоминали то, как говорил Стародубцев, когда я только приехала в усадьбу. И теперь я по себе знала причину этого.
— Зашла тебя проведать, — не моргнув глазом ответила Маша. — Какие бы гадости ты ни говорила в мой адрес, я беспокоюсь о тебе.
«Что, правда, что ли?»
Даже в моём состоянии взгляд у меня вышел весьма говорящий, потому что на Машиных щеках прибавилось краски.
— Беспокоюсь, Аня, — с нажимом повторила она. — Да, ты гадко себя ведёшь, но ты мне как сестра.
— Понятно.
У меня получилось это уронить до обидного сухо, и румянец Маши стал ещё ярче, причём вряд ли от смущения. Тем не менее она продолжила играть роль и, присев на край моей постели, с дурно изображённым участием спросила:
— Так как ты себя чувствуешь?
— Прекрасно. — Я собралась с силами и произнесла фразу подлиннее: — С тобой разговаривал… урядник?
На лицо Маши набежала тень.
— Очень недолго. Мне было не о чем ему рассказывать.
Лгала она или говорила правду? У меня не получалось разобрать, а для долгой словесной дуэли я пока не имела сил. Потому заставила себя смириться с тем, что более подробно ничего разузнать не выйдет, и вновь вернулась к кратким ответам. Повторила:
— Понятно, — и замолчала, надеясь, что Маша либо догадается уйти сама, либо её спровадит приведённый Феклушей урядник.
Однако «сердобольная» посетительница не спешила оставлять больную. Маша вновь заговорила о том, как ей меня жаль (но это наверняка кара Господня за моё дурное поведение) и в каком шоке она была, когда узнала о случившемся (тут я мысленно добавила: «И как огорчилась, когда выяснилось, что всё-таки осталась жива»). Рассказала, что урядник, господин Полищук, до самого вечера опрашивал слуг, но пока ни о каких своих догадках не упоминал. Не забыла она и похвалить доктора Васильковского, столь быстро вернувшего мне сознание. И именно на этом пассаже в комнату без стука вошёл названный господин.
— Это что ещё такое? — нахмурился он на Машу. — Ну-ка, ступайте! К больной нельзя, никому! Она ещё слишком слаба, чтобы вести долгие разговоры.
— Да-да, Илья Фёдорович, — закивала Маша. — Извините, я не знала…
— Принимаю извинения, — раздражённо отмахнулся Васильковский, прерывая пустую болтовню. — Однако впредь прошу все посещения согласовывать со мной.
Маша торопливо подтвердила, что так и будет делать, и быстренько покинула комнату. Доктор же молча измерил мне пульс и с холодком произнёс:
— Анна Никитична, я очень прошу вас не совершать глупостей. Сейчас вам нельзя переутомляться, а каждый разговор — это утомление. Потому давайте без вольностей, хорошо? Дождитесь моего разрешения на посещения.
«Доктор сказал: в морг. Значит, в морг», — мысленно скривилась я. И собрав ошмётки сил, сказала:
— Тогда вы… передайте господину уряднику.
— Передать? — нахмурился Васильковский. — Что именно?
Я медленно повернула голову, взглядом показывая на туалетный столик.
— Там… Средний ящик. В глубине.
Доктор подошёл к столику и выдвинул нужный ящик.
